Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

и лошадей, края «столь глухие, что церквушка здесь крыта одной только соломой». Миссионер объясняет, что небольшие селения, где жило от 30 до 100 семей, были «основаны мулатами и свободными темнокожими», которые когда-то «служили пастухами на ранчо», а потом женились на женщинах из народа соке. Их потомки были теперь «свободны во всем» и «с большей охотой пасли скот, чем пахали землю»[1055]. Он рассказывает, что в сезон засух эти люди «в избытке ели говядину» вместо того, чтобы «охотиться на птиц в горах» или ловить рыбу в обмелевших реках. Бургоа считал, что «ремесло vaquear [пастуха]», которым женщины здесь занимались наравне с мужчинами, «достойно восхищения». Священник пишет, что по ночам «пастухи и даже женщины седлали кобылу и с garrochas [шестами] в руках отправлялись в степь». Укрывшись вместе с лошадьми в засаде, они ждали, когда cimarron (одичавшие) стада забредут сюда в поисках пастбища. Выбрав подходящего быка, пастух бросался в погоню, налетал на него, «валил на землю, стреноживал и оставлял так». После этого он «садился на коня, который был ему очень послушен, и ехал искать следующего быка; так продолжалось до самого утра, и все остальные делали то же самое». На заре пастухи возвращались домой в сопровождении cabestro (ручного бычка), который вел за собой быков, направляя животных к «построенным для них очень прочным загонам, где их держали до тех пор, пока гнев не утихнет под действием голода и жажды». Когда быки немного успокаивались, их выпускали из загона и «слегка кормили, а после вновь отправляли под замок до тех пор, пока они не станут покорными и домашними, и так продолжалось три или четыре месяца». Бургоа нравилось слушать рассказы местных жителей о таких походах, но он признавал опасность подобного занятия, сообщая, что «пастухи порой гибли или получали увечья».

Илл. 9.2. Правители Тлашкалы встречают Эрнана Кортеса, донью Марину (Малинче), их спутников и лошадей подношениями. Полотно из Тлашкалы, фрагмент. Ок. 1550. Копия из книги Альфредо Чаверо «Мексиканские древности: дань уважения Христофору Колумбу» (Antigüedades mexicanas: homenaje á Cristóbal Colón. Мехико, 1892)

Культура наездничества в общинах Теуантепека мало чем отличалась от подобных традиций автономных этнических групп Южной Америки и живших на севере чичимеков, а кроме того, имела немало общего с традициями навахо, апачей и команчей, которые освоили верховую езду позже. В первые годы чичимеки старались убивать лошадей, сопротивляясь попыткам испанцев с помощью местных союзников поработить их и захватить территории. Однако к 1550 году некоторые общины – в особенности те, что поддерживали связь с испанцами, в плену у которых долгое время жил кто-нибудь из их членов, – обзаводились собственными лошадьми, воруя их у врага или отлавливая на воле[1056]. Как писал один из священников, составитель Relaciónes geográficas таких городов, как Сан-Мигель (позже Сан-Мигель-де-Альенде), Сан-Филипе-де-лос-Чичимекас и Сан-Франсиско-Чамакуэро (Гуанахуато): «Те, кто забрал у нас коров и кобылиц, живут лучше, ибо режут много коров и даже кобылиц и мулов на мясо. Они крадут скот, гонят его на север и держат там в загонах, подобных нашим, а когда придет время, забивают». Он добавлял к этому, что некоторые из них «разъезжают повсюду верхом»[1057]. Их умение держаться в седле вызывало у испанцев невольное восхищение и страх, а один из миссионеров с беспокойством писал в 1595 году о том, что «они [туземцы] больше не ограничивают себя пешими набегами на большой дороге, а повадились воровать жеребцов и ретивых лошадей и учиться ездить верхом, отчего их атаки теперь намного опаснее, чем прежде»[1058].

* * *

Отношение коренных народов Америки к завезенным европейцами собакам во многом складывались по той же исторической траектории, что и в случае с лошадьми. Вопреки, а возможно, благодаря тому, что боевые отряды собак считались одной из самых действенных стратегий конкистадоров, местное население интегрировало их в жизнь своих общин. Сведения о положении собак на Антильских островах и в Южной Америке до прихода европейцев скудны и противоречивы. Причина кроется в том, что отделить новшества колониальной эпохи от исторически сложившихся традиций бывает довольно сложно. Когда европейцы только начали осваивать Южную Америку в XV–XVI веках, в таких районах, как бассейн Амазонки, собак, вероятнее всего, не водились. Изучив остатки фауны и проанализировав поведение собак, археолог Питер Шталь пришел к выводу, что до появления европейцев у коренных обитателей Амазонии не было одомашненных собак, несмотря на их присутствие в культурах высокогорных районов и других частях Америки[1059]. Шталь утверждает, что те псы, которых Христофор Колумб или Овьедо упоминают в своих хрониках как «немых» собак, вероятнее всего, были прирученными лисицами или другими представителями семейства псовых. Нельзя с уверенностью сказать, водились ли собаки на низменностях Южной Америки до прибытия европейцев, ясно одно: коренные жители этого региона ассимилировали не только европейских собак, но и многие из методов обращения с ними. Чей писал, к примеру, что «привезенные из Испании» собаки встречались «очень часто у христиан, а иногда и у индейцев, у которых раньше никогда таких псов не имелось»[1060]. К такому же выводу пришел английский натуралист и исследователь Чарльз Уотертон, который в начале XIX века путешествовал по Гвиане. Тот факт, что встреченные им группы варрау, араваков, макуши и карибов называли собаку испанским словом perro – подобно тому, как обозначали «заимствованиями» из испанского другие пришлые понятия вроде sombrero (шляпа) и bala (выстрел), – «служит убедительным доказательством отсутствия собак на территории Гвианы до открытия ее испанцами»[1061].

Лингвистические свидетельства из словарей Реймона Бретона подтверждают еще более тесное переплетение европейских и американских моделей взаимодействия. Для обозначения собак использовались как заимствования из французского, так и слова из карибских и аравакских языков[1062]. Бретон приводит по меньшей мере три слова, обозначающие собаку: одно из них – anli – местного происхождения, а второе, choú-chou, несомненно пришло из французского и, что примечательно, выражает симпатию. Собак также называли ciacouchi, что на карибском означает «ягуар». Бретон поясняет, что словом ciacouchi обозначали «больших собак галиби», и дополняет статью фразой, которая переводится как «эта собака пугает меня». Возможно, галиби держали крупных мастифов и привлекали их к участию в военных действиях[1063]. В языках многих коренных народов Южной Америки слово «собака» является производным от «ягуар», и в этом слышится отголосок первых столкновений с яростными и беспощадными боевыми псами. Из лексикона карибов видно, что, осваивая собак, они опирались как на собственные, так и на европейские традиции.

Мимолетные замечания Бретона о взаимодействии карибов с собаками служат намеком на влияние европейских охотничьих традиций. Собак использовали в охоте на агути, игуан и