Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

и защите уже отвоеванных регионов. Уже в 1520-е годы туземные солдаты ездили верхом, а к 1540-м такое право регулярно предоставлялось тем из них, кто участвовал в испанских entradas (кампаниях) по подавлению восстаний. В 1550–1555 годах власти выдали особенно много таких разрешений из-за продолжавшихся конфликтов с группами коренных обитателей северных районов, которых испанцы собирательно прозвали чичимеками[1047]. Такие послабления вызывали беспокойство у многих представителей колониальной элиты. Например, францисканец Торибио де Бенавенте (Мотолиниа) предостерегал Карла V: «Если индейцы научатся управляться с лошадьми, то со временем многие из них захотят сравняться с испанцами». В 1568 году эти опасения послужили поводом для появления еще одного указа, запрещавшего туземным подданным ездить верхом на лошадях[1048]. Проанализировав выданные туземным подданным разрешения, Кэтрин Рентон пришла к выводу, что к 1570-м предоставление подобных привилегий местной знати стало обыденной практикой, и оно объяснялось уже не военными потребностями, а необходимостью признать высокое положение элит. К тому времени коренные жители Новой Испании освоили искусство верховой езды настолько хорошо, что стали вести торговлю лошадьми между собой, о чем свидетельствует Relación geográfica Аматлана, где сказано, что члены общины «объезжают лошадей» и «продают» их в другие местные общины[1049].

Прежде интерес жителей Мезоамерики к лошадям чаще всего объясняли их эффективностью на поле боя и утверждением статуса владельца. По словам Джудит Цейтлин, «верховая езда, как и прочие формы подражания одежде и материальному имуществу завоевателей, добавляла их образу престижа»[1050]. Однако для того, чтобы понять, каким способом коренные культуры Новой Испании освоили лошадей, необходимо, как и в случае с Южной Америкой, обратить внимание на традиционные модели взаимодействия. В своем рассказе о завоевательных войнах в Центральной Мексике хронист Франсиско Лопес де Гомара, к примеру, описывает несколько эпизодов, когда туземцы разговаривали с лошадьми, будто с людьми. Известен случай, когда один из жителей Табаско, услышав, как заржали кони, спросил у Эрнана Кортеса, о чем они говорят. Конкистадор ответил, что «они журят его, поскольку он не наказал» группу аборигенов за оказанное сопротивление, после чего туземцы принесли лошадям «розы [т. е. цветы] и индейку, чтобы те поели, а также попросили у них прощения». Этот эпизод напоминает рассказ Галеотто Чея о гостеприимстве, с которым жители Новой Гранады обращались с непокорной лошадью. До того как Тескоко заключил союз с европейцами, правитель науа приносил испанских лошадей в жертву вместе с взятыми в плен солдатами точно так же, как когда-то пленных воинов во время церемоний veintena: с лошадей сдирали шкуру, дубили ее, а потом целиком «с копытами и гривой вывешивали в огромном храме» рядом с одеждой испанцев. Возможно, кто-то поддастся искушению отбросить такие подробности, сочтя их попыткой хрониста изобразить «индейцев» чересчур доверчивыми и нелепыми, но обилие подобных свидетельств подсказывает, что коренные обитатели Америки считали лошадей созданиями, у которых много общего с людьми. Туземные художники, например, пользовались особыми средствами художественной выразительности, чтобы указать на такое равенство лошадей. Иллюстрируя рукописи, мастера колониальной эпохи часто пририсовывали лошадям символизирующие речь виньетки, как у людей, а их передвижения на картах обозначали вереницами подков, подобно тому, как передвижения людей изображались дорожками следов[1051].

Надо прямо сказать, что здесь, как и в Южной Америке, в лошадях видели подходящих кандидатов для приручения. Лингвистическим подтверждением этой мысли служит появление в науатль-испанском словаре 1571 года понятия mazatlatlacahuiloa[1052]. Переведенное Алонсо де Молиной как «ручные жеребцы» (domar potros), оно состоит из двух слов: mazatl (первоначально это слово означало «олень», но потом им стали обозначать еще и лошадей) и tlacahuiloa (хвалить или очаровывать). Этот неологизм связан с приручением, поскольку передает идею о том, что дикое животное лучше всего приручать похвалами и искушениями, а не властным принуждением. О привлекательности лошадей для науа с точки зрения приручения свидетельствует и такой памятник, как Lienzo de Tlaxcala (Полотно из Тлашкалы). Хотя Полотно появилось лишь спустя десятилетие после того, как первые жители Тлашкалы получили разрешение ездить верхом, оно тем не менее отображает их ранние представления о лошадях[1053]. Это произведение искусства, созданное в 1552 году местным художником (или художниками), отображало вклад тлашкальтеков в падение империи мешика и, вероятно, должно было закрепить за ними особое положение. Сочетая местные художественные традиции с европейскими, мастер запечатлел на расположенных в строгом порядке сценах завоевание мешика союзными войсками туземцев и конкистадоров, подчеркнув при этом особую роль тлашкальтеков[1054]. Хотя Lienzo было создано спустя несколько десятилетий после этих событий, когда коренные жители уже начали использовать лошадей, почти во всех сценах внешний вид животных соответствует распространенному в середине XVI века среди туземцев представлению, что именно они являются главным оружием европейцев. Облик каждой лошади индивидуален: художнику стоило немалых усилий изобразить на крупах оттиски клейма и передать особенности сбруи, а также придать мордам отличительные черты. Подобным же образом изображались люди, признаком индивидуальности которых чаще служили узоры на плащах и головные уборы из перьев, чем черты лица. Отпечатки лошадиных копыт, которые обозначают движения и перемещения, встречаются наравне с человеческими следами, а может, даже чаще их. Павшие в бою кони изображаются подобно убитым воинам. Возможно, самой примечательной и одной из самых крупных на Полотне является сцена, где тлашкальский правитель Шикотенкатль I принимает у себя Кортеса и донью Марину (Малинче).

Демонстрируя испанцам свою поддержку, тлашкальтеки подносят им богатые дары: початки кукурузы, жаренную на вертеле дичь, корзины яиц и стайку индеек, – но, что примечательно, ничуть не меньше внимания уделяется тому, какие подношения получают лошади. Европейский простолюдин – у него нет таких атрибутов знати, как у конкистадоров, изображенных в шляпах и со щитами, – кормит лошадь травой и кукурузой. Надпись, выполненная готическим шрифтом, призывает обратить внимание на это кормление: «И тогда вышли они навстречу своим повелителям и вынесли им пищу всевозможную». Впоследствии метис Диего Муньос Камарго, автор одной из хроник, вспоминал об этом событии (его описание также встречается у Лопеса де Гомары). Камарго отмечает, что тлашкальтеки «подали лошадям то же, что и людям: индейку, а с нею блюда из мяса и хлеб, но сие заблуждение быстро развеялось, ибо они поняли, что лошадь – зверь неразумный и что ее кормят травой с пастбищ, хотя долго пребывали в уверенности, что это свирепое животное поедает людей». Кормление лошадей стало главной попыткой тлашкальтеков приручить их.

Приручение играло не менее важную роль и в жизни общин на перешейке Теуантепек, население которых состояло из потомков смешанных браков между представителями народа соке и темнокожими. Монах-доминиканец Франсиско де Бургоа описывает окрестности Чималапы как края раздольных равнин, бурных рек, полных тучной рыбы, и кугуаров, которые выходят по ночам убивать собак