Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

в ходе которого коренные народы перенимали практики животноводства, был взаимосвязан с освоением европейских животных, он происходил отдельно от него. Главные характеристики европейского животноводства – прежде всего отрицание субъектности скота и забой животных, которых прежде кормили, – шли вразрез с принципами хищничества и приручения. В конечном итоге освоение местными работниками, потребителями и мелкими скотоводами стадных животных оказало глубокое влияние на культуру коренных народов, изменив ее. Переплетение этих культур с институтами европейского животноводства стало одним из мощнейших двигателей культурных преобразований в колониальной Америке.* * *

Лошади часто были первыми животными европейского происхождения, с которыми сталкивалось коренное население, подвергшись нападению со стороны европейцев. И это неудивительно, памятуя о важнейшей роли этих животных, повсеместно принимавших участие в военных кампаниях, которые предшествовали колонизации и сопровождали ее. (То же самое, впрочем, относится и к завезенным европейцами вирусам, а археологические находки свидетельствуют, что некоторые коренные жители сталкивались с лошадьми даже раньше, чем с самими европейцами[1028].) Рассказывая о своем участии в кампаниях 1540–1550-х годов по захвату территорий современной Венесуэлы, чрезвычайно откровенный конкистадор Галеотто Чей несколько раз мимоходом упоминает о том, как на заре колонизации коренные жители реагировали на лошадей. Один их таких случаев произошел в Новой Гранаде, в местечке, куда «нечасто наведывались христиане». Однажды в селение сама по себе забрела лошадь. Желая сослужить европейцам хорошую службу, местные жители оказали лошади радушный прием. Но им не хотелось, чтобы конь съел их посевы, и поэтому они построили для него дом из дерева и соломы, где он мог бы спать, и стали носить ему туда «хлеб, печеные овощи и свои напитки, умоляя его есть все это и думая, что он может прожить тем малым, чем питаются они сами». Поскольку лошадь отказывалась принимать пищу и начала болеть от недоедания, они отправили одного из старейшин к испанцам, «дабы предупредить [их] об этом и объяснить, что лошадь явилась к ним по собственному почину и что они ее не крали». Приехав забрать лошадь, Чей и его спутники удивились, что туземцы разговаривали с ней так, «будто она разумное животное»[1029]. Описывая этот случай, Чей хотел тем самым указать на варварские, как он считал, заблуждения о лошадях, но его последнее замечание указывает на глубочайшие расхождения в том, как европейцы и коренные жители Америки относились к животным. Европейцы видели в лошадях эталон животного-вассала, но туземцы, собеседники Чея, наделяли животное гораздо большей субъектностью.

Итальянский конкистадор отмечал, что для коренного населения лошади оставались в новинку, поясняя при этом, что к 1540-м годам многие из местных общин были знакомы с ними: «Во многих районах, подобно прибрежным землям в окрестностях Санта-Марты, [жители] прекрасно знают, что лошади несут с собой войну, и прямо говорят об этом». Более того, брошенные вскользь замечания о сопровождавших его туземных всадниках позволяют предположить, что вступившие в союз с конкистадорами или даже порабощенные коренные жители становились наездниками. Так, например, Чей писал, что получил от командира разрешение «поохотиться верхом в сопровождении своего индейца также верхом». А в 1547 году тот же самый или уже другой «индеец» верхом на лошади – вероятно, кто-то из союзников или невольников – спас итальянцу свободу, а возможно, даже и жизнь: в тот год Чей принимал участие в завоевательном походе на «неких индейцев», которые проживали в гористой местности примерно в ста километрах от поселения конкистадоров. Во время боя кто-то из противников смертельно ранил лошадь Чея стрелой и «наверняка схватил бы» его, если бы не «один из [его] индейцев, который следовал за [ним] верхом», что позволило конкистадору оставить свою умирающую лошадь и запрыгнуть верхом на другого коня, отчего отряд врага «стремительно кинулся прочь»[1030].

Освоение коренными жителями Южной Америки лошадей лучше всего рассматривать в контексте приручения. Хотя автономные общины бассейна Ориноко, куда часто наведывались иезуиты, не освоили лошадей в полной мере, как это сделали другие народности Южной Америки, они тем не менее были знакомы с ними и нередко приручали одичавших или украденных животных[1031]. Иезуит Филиппо Джилий, который много писал о традициях приручения у различных этнических групп, населявших бассейн Ориноко в конце XVIII века, указывал на связь между приручением и талантом местных жителей к укрощению и воспитанию лошадей. Подводя итог своим размышлениям о «редчайшей (rarissima) способности индейцев приручать диких животных», он описывает их взаимодействие с лошадьми[1032]. Миссионер отмечает, что в таких «свободных землях, как Ориноко», лошади «особенно норовисты и чрезвычайно нетерпеливы, чем напоминают tigre [ягуара]». Однако, продолжает Джилий, «если подобная лошадь попадет в руки индейца, он немедленно погасит ее пыл». Приручение начиналось с того, что этот «храбрый, терпеливый, умелый оринокский укротитель» садился на лошадь верхом и, несмотря на сопротивление копытного «чудища», скакал по саванне, не позволяя скинуть себя на землю вопреки постоянным взбрыкиваниям и галопу. После этого ездок давал лошади немного «побездельничать» и возвращался через несколько дней, «прихватив с собой веревку и заарканив ее, без намека на седло, с одними только поводьями в руке, снова взбира[лся] на лошадь верхом и гнал ее навстречу новым испытаниям». Джилий сообщает, что они скакали «сквозь лесные чащи к холмам, в места поопаснее прежних. И, хотя там нет проезжих дорог, ничто не тревожи[ло] индейца. <…> Он ехал то вверх, то вниз, по суровым краям, средь скалистых вершин, отчего бедная лошадь, дабы не стало еще хуже, превраща[лась], как это принято говорить, в овечку». Иезуит обращает особое внимание на то, что, подобно другим прирученным животным, лошадь не держали в загоне и она сама оставалась с человеком по собственной воле: она «спокойно идет со своим индейцем, останавливается и ждет, где и когда [он] пожелает. Если ее хозяин захмелел, она ждет его; если забыл ее где-нибудь, возвращается домой сама – лошадь, будто маленькая собачонка, следует за ним по пятам и сама становится в стойло, лишая его нужды думать об этом». Такие свидетельства показывают, что благодаря умению приручать диких животных коренные жители Америки были готовы стать искусными объездчиками лошадей.

Другие народности Южной Америки шагнули еще дальше: систематическая выездка лошадей превратилась в одну из главных особенностей их культуры. Гуахиро с полуострова Гуахира (Колумбия и Венесуэла) и говорящие на языках гуайкуру народы Гран-Чако и Мату-Гросу (Парагвай, Бразилия и Аргентина) в совершенстве освоили верховую езду[1033]. Хотя об их экспериментах с лошадьми почти ничего не известно, поздние хроники указывают, что освоение этих животных шло в русле характерных для коренных народов моделей взаимодействия. В середине XVIII века иезуиты из миссий на просторах Гран-Чако наглядно запечатлели самобытные традиции наездничества, которые