Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

календарем и животными традиции через призму демонологии. Аларкон смешивает исторически сложившуюся у коренных народов практику воспитания в людях способности к гармоничному взаимодействию с другими представителями животного мира и европейскую традицию рассматривать близкие отношения с животными как свидетельство колдовства. Кроме того, его рассказ отражает обычаи nahualli, описанные в источниках XVI века, в частности их умение облачаться в шкуры. Руис де Аларкон, похоже, стал первым из европейцев, кто связывал силу nahualli с переодеванием, поясняя, что это слово означает «прятаться» или «заворачиваться в накидку». Сам Аларкон определял nahualli как «человека, завернувшегося в шкуру или переодетого в то или иное животное»[1024].

Таким образом, колониальный nahual представлял собой некий сплав, созданный совместными усилиями колонистов, коренных жителей Америки и их потомков в полном хитросплетений мире едва зародившейся Новой Испании. Из Европы пришли представления о ведьмах, которые умели превращаться в животных, а также подозрительное отношение к животным, которые проявляли излишнюю сообразительность, и к людям, которые выстраивали отношения с такими животными отнюдь не как со своими слугами или вассалами. Из Мезоамерики пришли календарные ритуалы и практики сонастроенности, обусловленные приручением, а также традиция переодеваний в шкуры животных, порожденная хищничеством. Эти обычаи были связаны с доколониальным nahualli, но не тождественны ему. Жестокость по отношению к коренному населению, которая подтекстом звучит в собранных Руисом де Аларконом историях, свидетельствует о важной роли европейских переселенцев в формировании колониальной концепции nahualli. И все же не остается сомнения в том, что местные жители тоже внесли свой вклад. Переплетение образов bruja с ее любовью к животным и умением перевоплощаться в них и nahualli с его облачением из звериных шкур и способностью приручать зверей указывает на онтологическую пропасть между Европой и Мезоамерикой, созданную различными моделями взаимодействия, и одновременно с этим на ее постепенное сужение в раннее Новое время.

Первые миссионеры не обладали достаточным знанием для того, чтобы постичь мезоамериканскую онтологию – продукт хищничества и приручения, – в которой перевоплощение считалось величиной постоянной, а не отклонением от нормы, а граница между человеком и другими животными была не только более проницаема, чем в Европе, но и ценилась за это. Колониальный nahual несколько отличался от концепций, зародившихся благодаря характерным для коренных народов моделям взаимодействия. И в Амазонии, и в Мезоамерике люди все время перевоплощались и, по словам историка Лизы Соузы, признавали «непостоянство тела»[1025]. Они становились похожими на тех животных, на которых охотились, и, облачаясь в шкуры, присваивали себе их черты. Они питались кровью и плотью животных, а потом сами отдавали свою кожу, кровь, плоть, кости и волосы, чтобы напитать других. Представление об отдельно взятом человеке, которому свойственна способность к перевоплощению, противоречит концепции о естественности постоянных и повсеместных превращений. В прологе к Historia de los indios de la Nueva España («Истории индейцев Новой Испании») Мотолиниа утверждал, что «разум» наделяет «людей способностями, удостаивает их славы и отличает от прочих грубых животных»[1026]. Настойчивое указание на строгую демаркационную линию между человеком и другими животными неслучайно появляется на страницах труда, демонстрирующего, что коренные жители Мезоамерики не разделяли представлений европейцев о таком размежевании. Мотолиниа очутился в мире, где границы между биологическими видами, с его точки зрения, постоянно нарушались и переступались.

9. Туземцы и животноводство

Один из туземцев 20 лет прожил в диком, малонаселенном районе острова Эспаньола. Он бегло говорил по-испански и был хорошо знаком с обычаями испанцев, но бежал от жестокого угнетения, связанного с порабощением и энкомьендой. Этому человеку удалось выжить в дикой природе благодаря особым отношениям с тремя одичавшими свиньями, две из которых были хряками. Вместе с ними он охотился на «диких» свиней точно так же, как европейцы охотились на дичь с собаками: кто-то из животных загонял жертву, кто-то хватал ее, кто-то помогал ему в этом, а сам туземец закалывал добычу копьем. Когда они убивали свинью, человек совершал ритуал деления туши, подобно тому как это делали европейцы со своими охотничьими собаками: «отдавая внутренности своим компаньонам», он поджаривал себе кусок мяса, а остальное засаливал, чтобы потом питаться этим несколько дней. Когда поймать добычу не представлялось возможным, человек отправлялся собирать коренья и плоды и опять же делился найденным с поросячьей компанией. Ночью «оный индеец ложился спать в окружении этой скотской компании, часами поглаживая то одно животное, то другое, преданный своим свиньям (la porcesa)». Однажды в 1543 году испанские солдаты обыскивали район в поисках рабов, сбежавших во время недавнего восстания, и наткнулись на этих свиней. Поскольку они приняли животных за диких обитателей тех мест, то без раздумий убили их. Но затем они наткнулись на туземца, компаньона свиней. В отчаянии он сказал солдатам: «Эти свиньи подарили мне жизнь и поддерживали меня, как я поддерживал их; они были моими друзьями и добрыми спутниками; одного хряка я назвал так-то, а другого вот так-то, а свинью звал так-то и так-то». Убийство «трех этих животных причинило индейцу немало боли и страданий», и солдатам стало «совестно оттого, что они погубили таких дружелюбных свиней»[1027].

Гонсало Фернандес де Овьедо услышал об этих событиях от солдат, принимавших в них участие. Он восхищался «великой новизной» того, что «свиньи, на которых охотятся… сами превратились в охотников». Кроме того, он отмечал, что возможность «обучить этих животных охоте посредством дружеской дрессировки» и убедить их «убивать других, встреченных ими только потому, что их хозяин не испытывает к этим другим любви», показывает, что человек есть «животное разумное и социальное». При этом Овьедо порицал туземца за его решение «сбежать от людей, довольствоваться жизнью со зверями и вести себя по-звериному». Конкистадор явно пребывал в замешательстве: считать ли отношения туземца с тремя свиньями свидетельством превосходства коренных жителей над животными или же доказательством их звериной натуры? Для испанского конкистадора такие парные понятия, как человек и животное или охота и скотоводство, составляли основу мировоззрения. Поэтому любой отказ признавать эти границы или попытка пересечь их вызывала у него беспокойство. Для туземца же, который воспринимал приручение как нечто совершенно обычное, переход от дикого к ручному, напротив, был важной и желанной целью. Для него главной представлялась граница между дикими и ручными животными.

Этот случай не только выявляет пропасть между европейским животноводством и южноамериканским приручением, но и показывает, что коренные жители при первой же удобной возможности включали завезенных колонизаторами животных в свои модели взаимодействия. Он также говорит о том, что некоторые из традиций европейской охоты, особенно связанные с животными-вассалами, легко сочетались с хищничеством. Европейский стиль охоты не лишался смысла в рамках местных моделей взаимодействия, чего нельзя сказать о животноводстве. Хотя процесс,