Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

превратиться в кого-нибудь вроде индейки, ласки или собаки»[1014]. В отредактированном тексте десятой книги кодекса книжники-науа из Тлателолько определяли nahualli как того, «кто перевоплощается, кто обретает облик животного… кто превращается в собаку, птицу, сову или филина». В испанском переводе текста происходит полная семантическая трансформация, и nahual становится «человеком, который состоит в союзе с дьяволом, превращается в разных животных, из ненависти желает смерти другим и насылает на них злые чары и многие заклятия»[1015]. Теперь уже невозможно сказать, были ли ученые-науа полностью согласны с Саагуном (или друг с другом) по поводу демонизации nahualli, но есть веские причины полагать, что они наравне с Саагуном искали способ согласовать европейскую и мезоамериканскую концепции, как мы уже успели убедиться ранее.

К концу XVI века миссионеры и мезоамериканская знать, обращенная в христианство, распространили новое колониальное толкование понятия nahualli через трактаты, подобные тем, что писал Ольмос, тексты литургий, руководства к исповеди и, конечно же, через бесчисленные проповеди и частные беседы о покаянии, о которых у нас есть только самые общие представления. В книге Psalmodia christiana («Христианские псалмы») 1583 года Саагун при помощи лексики, которой во «Всеобщей истории» описываются исполнители ритуалов, рассказывает, как приспешники дьявола наводят тьму: «По ночам повсюду рыщут оборотни (nanaoalti), колдуны, ведьмы, изрыгающие пламя, чародеи в облике койотов, те, кого боятся, предсказатели»[1016]. В свою очередь, определение nahualli, составленное Саагуном на основе предложенных другими священнослужителями трактовок, просочилось в последующие миссионерские тексты. В своем руководстве к исповеди Хуан Баутиста, по его словам, опирается на то, «что отец-францисканец Бернардино де Саагун писал» о верованиях, которых «местные жители придерживались в своем язычестве», отмечая при этом, что исповедник обязательно должен «хорошо их понимать». Руководство учит исповедников выявлять «некромантов, кои принимают… обличье тигра [т. е. ягуара], собаки или ласки и кои зовутся nanahualtin», и других колдунов, которые «имеют облик курицы или совы»[1017]. Как это ни парадоксально, подобные руководства и практики ведения исповеди, предназначенные помогать священникам в борьбе с суевериями, идолопоклонническими верованиями и обычаями, помимо этого, сообщали исповедующимся местным жителям о том, что nanahualtin действительно перевоплощаются в животных. Это делало их вектором европейских демонологических убеждений, и в дополнение к учению о Святой Троице и Деве Марии священники рассказывали коренному населению о христианских демонах и ведьмах – и о церковной трактовке концепции nanahualtin. Однако такие учения, судя по всему, имели непредвиденные последствия. Обращая в свою веру и проповедуя, монахи и священники преследовали цель искоренить все то, что казалось им идолопоклонническими обрядами и верованиями, но вместо этого они, вероятнее всего, создали очень притягательного для науа и других мезоамериканцев персонажа, укрепив и преумножив мощь nanahualtin.

В XVII веке в миссионерском дискурсе о nahualli произошли существенные изменения. Эрнандо Руис де Аларкон, Томас Гейдж и Франсиско Бургоа называли словом nahual животное, а не его человека-двойника[1018]. Все эти тексты объединяет мысль, согласно которой убийство или ранение животного-двойника (nahualli) приводило к тому, что связанный с ним человек получал такие же травмы и увечья. Руис де Аларкон посвятил nahualli целую главу своего «Трактата» и пересказал в ней истории, услышанные от других колонистов. Что интересно, первую из них ему поведал доминиканский монах по имени Андрес Хименес. Доминиканец рассказал Руису де Аларкону, что однажды вечером, когда уже смеркалось, двое из братии сидели в келье, как вдруг в окно впорхнула летучая мышь, «гораздо крупнее обычной». Монахи принялись гонять ее, «кидая вслед шапками и другими вещами, пока она не оторвалась от них и не улетела прочь». На следующий день «к воротам монастыря пришла пожилая индианка», которая спросила одного из братьев, «почему он так плохо с ней обращался, ведь он чуть было не убил ее». А когда брат поинтересовался, «не сошла ли она с ума», спросила, «правда ли, что накануне ночью они вместе с другим монахом обижали и гоняли по келье летучую мышь, которая проникла туда через окно». Хименес также сообщил Гейджу, что после этого женщина заявила: «Это я была той самой летучей мышью, и я очень устала»[1019]. Монахи попытались задержать ее, но она ускользнула от них прежде, чем они успели это сделать. Далее Руис де Аларкон повествует о целом ряде случаев – о них ему поведали «достойные доверия» люди, или колонисты, – когда испанец причинял животному (например, лисе, кайману или летучей мыши) телесное увечье или убивал его, а после оказывалось, что точно такие же травмы получил кто-то из коренных жителей и что у него точно такие же «ссадины и раны», как у животного-двойника[1020].

Эти истории неслучайно следуют тому же канону, что и рассказы из европейского демонологического трактата Tractatus de strigibus et lamiis («Трактат о ведьмах и упырях»), который в 1523 году написал доминиканский монах из Венеции Бартоломео Спина. Он рассказывал об одном человеке, который подозревал ведьму в том, что она приняла облик черной кошки, околдовала его сына и наслала на него болезнь. Эти подозрения подтверждались огромной потребностью кошки в любви и ее склонностью «вести себя игриво». Желая избавить от нее семью, отец заколол ее копьем, нанеся «очень сильный удар». Когда обнаружилось, что пожилая женщина «надолго прикована к постели, ибо все кости у нее переломаны», это сочли доказательством того, что она и кошка были одним целым. Мартин дель Рио включил этот эпизод в свой авторитетный трактат о магии и колдовстве как иллюстрацию более широкого положения, согласно которому необыкновенно кроткое и ласковое, умное и обаятельное животное может свидетельствовать о дьявольском присутствии[1021]. Это же положение отчетливо читается в представлении о кошке как о спутнице ведьмы или в идее, что дьявол вселяется в собак и обезьян, используя их «как собственное орудие, чьими устами он говорит, сообщая, чего хочет»[1022]. Авторитетный труд Рио, вероятно, оказал влияние на то, как Руис де Аларкон, Гейдж и Бургоа описывали nahual. Однако я вовсе не утверждаю, что размышления Руиса де Аларкона представляют собой всего лишь проекцию европейского демонологического нарратива о животных-двойниках на коренных обитателей Америки, которые подверглись жестокому обращению со стороны европейцев или были убиты ими. Он связывает эти эпизоды с обычаями, уходящими корнями в культуру Мезоамерики. Руис де Аларкон объясняет, например, что после того, «как ребенок появляется на свет, дьявол по изложенному или молчаливому согласию родителей посвящает или подчиняет [ребенка] животному, которое будет его nahual <…> и в силу этого соглашения ребенок становится подвержен всем мукам и опасностям, что выпадут на долю животного до самой его кончины»[1023]. Иными словами, он рассматривает связанные с