Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

он вылечил кобылицу», из чего можно сделать вывод, что Оцелотль был сведущ в искусстве приручения и теперь применял его к животным-вассалам из Европы[1001]. Оцелотль приобрел в собственность по меньшей мере пять разных владений и множество предметов роскоши, среди которых были превосходные мантии из хлопка, а также, что примечательно, звериные шкуры и изделия из перьев – все они значились среди вещей, изъятых у него после ареста[1002]. Представители исконной местной знати Тескоко и других общин, где он проживал, похоже, завидовали такому богатству, и их враждебность вкупе с совершенным им поворотом в сторону антиклерикализма могли привести к стремительному падению. Оцелотль представляет собой образец nahualli, каким он предстает перед нами в Primeros memoriales.

Первым, кто донес на Оцелотля, был европеец Антонио де Сьюдад-Родриго, один из двенадцати францисканских «апостолов» из сопровождения Эрнана Кортеса и бывший настоятель францисканского монастыря в Тескоко. Он заявил, что Оцелотль «был колдуном, предсказывал будущее, превращался в кошку и тигра и занимался подстрекательством индейцев». Этому утверждению вторили показания чиновника Сиснероса, который заявил, что Оцелотль, «по слухам», был «искусным колдуном», который «превращался в льва и тигра»[1003]. При этом свидетели из числа науа рассказывали о перевоплощениях, только когда им задавали наводящие вопросы, как в случае с показаниями коренных правителей Уаштепека, которые утвердительно ответили на вопрос, «превращается ли [Оцелотль] в тигра, льва или собаку»[1004]. И все же некоторые науа отказывались подтвердить такое заявление, даже когда им на это намекали[1005].

Сумаррага с его опытом преследования ведьм в Стране Басков и пристрастием к рассуждениям о демонической магии устроил охоту на колдунов, которые превращались в животных. Когда он и его соратники-францисканцы очутились в окружении аборигенов, которые воспевали преображающую силу звериных шкур – особую ценность для местной знати представлял собой мех койотов и ягуаров, – то укрепились в своих убеждениях. Свидетельские показания о перевоплощении в животных исходили в первую очередь от европейцев, знакомых с демонологической трактовкой колдовства, и в особенности от францисканцев или же кого-нибудь из их сторонников. Со стороны коренного населения подобные показания давали такие люди, как Шиутль, которому демонологические теории францисканцев передались через дружбу с сыном Таништетля или через взаимоотношения с таким покровителем, как Суарес. Порой такие показания становились следствием агрессивных наводящих вопросов переводчика, а иногда причина заключалась в огромном неравенстве сил, как в случае с напуганными мальчиками, которых принудили свидетельствовать против Такатетля и Таништетля.

Протоколы судебных разбирательств в отношении Такатетля, Таништетля и Оцелотля свидетельствуют не столько о способности перевоплощаться, приписываемой nanahualtin, сколько о порождающей силе таких процессов. Подобно тому как в Европе позднего Средневековья и раннего Нового времени священнослужители распространяли идеи о колдовстве через охоту на ведьм, эти суды внедряли новые колониальные формы знания, в которых европейские концепции переплелись с мезоамериканскими. Решением суда Такатетль, Таништетль и Оцелотль приговаривались, кроме прочего, к публичному унижению. Верхом на осле их повезли через весь местный рынок и другие особо людные места Мехико. А тем временем «городской глашатай (pregonero) громким голосом сообщал об их преступлениях» как на испанском, так и на науатле, чтобы «все остальные увидели и услышали, что с ними случилось»[1006]. Слушатели всех национальностей узнавали не только то, что идолопоклонство не останется безнаказанным, но и то, что некоторые могущественные коренные жители обладают способностью перевоплощаться и принимать облик животных.

Ни слово nahualli, ни другие сопутствующие ему понятия не упоминаются в свидетельских показаниях. Однако же к середине XVI века огромный семантический разрыв между испанским bruja/o и мезоамериканским nahualli стал сокращаться. Хотя исследователи давно признали, что в колониальную эпоху концепция nahualli перемешалась с европейскими представлениями о колдовстве, стоит повнимательнее присмотреться к тому моменту, когда это произошло: Ольмос, известный прекрасным знанием науатля, сделал свободный перевод Tratado de las supersticiones y hechizerías y vanos conjuros y abusiones y otras cosas («Трактата о суевериях, чародействе, напрасном колдовстве, порче и тому подобных вещах»), который в 1529 году написал его соратник по баскской охоте на ведьм Мартин де Кастаньега[1007]. Сохранившаяся рукопись адресована «Indiano letor (индейскому читателю)» и, похоже, предназначалась в первую очередь знати науа, став частью кампании, целью которой было поддержать в них твердое намерение отречься от «колдовства» (hechicería)[1008]. Выполняя перевод Кастаньеги на науатль, Ольмос соединил концепцию nahualli с европейскими представлениями о склонности дьявола и ведьм перевоплощаться в животных. Перевод содержал главу под названием «О разных обличиях, кои могут принимать служители дьявола», где рассказывалось о том, как «в стародавние времена» Цирцея превратила спутников Одиссея в свиней[1009]. При помощи понятия nahualli Ольмос переводил такие слова, как «чародей» или «колдун»[1010]. Миссионер, например, объяснял, что дьявол (он называл его испанским словом diablo) мог придать nahualli обличие «птицы (tototl) или кошки (mizton), а возможно, даже койота (coyotl) или ягуара (ocelotl)»[1011]. Ольмос не только сделал nahualli синонимом brujo (чародея), но и, сам того не желая, придал этому понятию еще большую привлекательность, связав его с образами животных-двойников, которые считались у мезоамериканцев особо могущественными и были у них в большом почете. Таким образом, Ольмос способствовал созданию колониальной концепции nahual, переосмыслив исконные представления о нем через призму европейского чародейства и колдовства. Порой Ольмос отступал от текста 1529 года и обращался к событиям, которые произошли в Новой Испании за предшествовавшие 20 лет. Что характерно, ни один из описанных им случаев не связан с животными, за исключением краткой истории о «человеке по имени дон Хуан, правителе Амекамеки, который рассказал [ему] в былые годы о том, что дьявол явился его отцу в обличии обезьяны»[1012]. Это мимолетное упоминание, замутненное лингвистическими и культурологическими трудностями перевода, сообщает нам скорее о том, что Ольмос ожидал узнать, чем о том, во что «дон Хаун» действительно верил. Способность nahualli к перевоплощению была, по крайней мере отчасти, результатом слияния исконной для науа концепции с европейскими представлениями о ведьмах и колдунах. В дальнейшем это закрепилось и утвердилось в словарях науатля Алонсо де Молины 1555 и 1571 годов, где говорится, что слово nahualli следует переводить на испанский как bruja[1013].

Можно сказать, что колониальная концепция nahual, в которой характерные для Европы раннего Нового времени представления о brujería (колдовстве) слились с nahualli науа, оформилась к 1577 году. Редактируя главу о предсказаниях по календарю в четвертой книге Флорентийского кодекса, сам Саагун, его соавторы-науа или все они вместе дополнили ее одним важным пояснением. Теперь они приписывали nahualli способность перевоплощаться в животных: знатный человек превращался в кого-то из хищников, например в ягуара, для простолюдина же «труд состоял в том, чтобы