Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

меня вне круга нормальных людей, и я не стыжусь его признать. Это потребность мыслить и излагать свои мысли в письменной форме. Заглушить ее во мне, увы, не получилось у окружающих меня людей, образ и уровень жизни порой отбивал охоту жить вообще, сам себя переделать я не сумел за пятнадцать лет, и вот пишу двенадцатую по счету книгу. Прошу понять меня правильно, я всего лишь инвалид пера, не претендующий на душевный комфорт или материальное довольство, поскольку привык обходиться без того и другого. Попробую сформулировать в сжатом виде фундаментальное противоречие всей свой сознательной жизни: как следовать своему призванию литератора и при этом поддерживать свое физическое существование, а также сохранить здравый рассудок. Без компромиссов тут не обойтись, притом в ряде случаев я оказывался на грани голодного или нервного истощения и вдобавок в полнейшей моральной изоляции. К этому признанию хочу присовокупить свои извинения перед всеми, кто считал меня одержимым и вообще невесть кем. Эти люди судили обо мне, исходя из собственной системы ценностей, будучи абсолютно правы в ее рамках, и я глубоко сожалею о причиненном им беспокойстве.

Когда же я пришел домой с направлением в вечернюю школу, отец и мачеха целый вечер уламывали меня не ерепениться и не корчить из себя исключительную личность, а жить как все нормальные люди. Мне стало совестно перед ними, и я сдался.

Приступив к работе в школе, я сразу оформил справку для совместительства в рекламе и только тут сообразил, что тружусь в четырех местах одновременно. Учитель, истопник, литконсультант и, на полставки, рекламный редактор. И вместе, и по отдельности меня устраивали эти должности, за исключением, разумеется, школы, чей порог я каждый раз переступал с ощущением насилия над собой. Приходилось успевать сразу везде, хотя в первую неделю довелось не спать двое суток подряд, ведь баню я топил по ночам.

А вот откуда взялась вакансия учителя в середине сентября, что казалось умонепостижимым и спутало все мои расчеты, выяснилось гораздо позже. Хотя и без подробностей понятно, что то была карающая длань Провидения, настигшая заносчивого изолгавшегося недоумка, нарушившего правила игры, как своей, так и чужой.

Все пять университетских лет я сидел на «Камчатке» с однокашником Серегой по кличке «Славянский шкаф». Рьяный поклонник Высоцкого, он писал стихи, вылетел с первого курса политеха и после армии поступил на филфак. Позже он стихи почти забросил и баловался ими изредка, безыскусно имитируя приемы неподражаемого великого барда.

Той погожей осенью друг Серега также воевал за распределение в Ригу и тоже согласно 27-й статье Положения. По ходу свирепой битвы с Эмилией Яновной мы потеряли друг друга из виду и ходили в ее кабинет порознь. В отличие от меня, Сереге было сказано без затей: ищите себе место учителя сами, никто вам здесь работу искать не будет. Вот он и подыскал за два месяца мытарств и беготни ставку преподавателя в 19-й вечерней школе, договорился с директором к обоюдному удовольствию и пришел оформляться, как положено, через отдел кадров министерства. Ну, Эмилия Яновна среагировала четко. Заграбастала вакансию, Сереге сказала: нет, вы туда не пойдете, министерство направляет вас воспитателем в спецшколу для малолетних преступников. Серега не стал лезть на рожон и согласился. Через два часа после него я пришел в министерство из Кировского райсуда, получил шах и мат. Гроссмейстерская партия советской чиновницы, я бы дал ей приз за элегантный эндшпиль

Дальнейшая судьба Сереги заслуживает упоминания, это лыко тут весьма в строку.

Еще на третьем курсе он разошелся с женой, у которой жил в Риге, и начал скитаться, ночуя где придется, в основном у разведенных женщин, мечтавших о новом замужестве. Когда выяснялось, что Серега не спешит создавать семью, а просто ночует, разражался скандал, после которого он переселялся к очередной обладательнице жилплощади. Со временем жена оформила развод и выписала Серегу из квартиры, но в паспорте у него остался штамп с рижской пропиской. А потом Серега по пьяной лавочке потерял паспорт и оказался вообще бродягой с юридической советской точки зрения. Хорошо еще, это случилось после того, как он трудоустроился в уголовную спецшколу.

А директор спецшколы пообещал ему квартиру, как, впрочем, и полагалось молодому специалисту, поскольку родители Сереги жили в Лиепае, и ездить на работу за двести километров ежедневно было бы странно даже в такой маразматической стране, как Советский Союз. Однако квартиру, которой Серега дожидался четыре года, директор выделил своему любимчику заму, просто так, безо всяких там законных оснований. И тогда бездомный Серега, дослужившийся до старшего воспитателя, имевший кучу благодарностей и ни одного взыскания, решил заняться правдоискательством. Он накатал множество жалоб в разные инстанции, ходил даже к корреспонденту «Литературки» по Латвии товарищу Ц. Помимо конфликта из-за квартиры, он выкладывал устно и письменно все, что узнал о директоре и спецшколе за время беспорочной службы — о воровстве и казнокрадстве, об избиениях воспитанников и прочих нарушениях режима, а также о том, что школьный врач увлекается порнографией и вербует себе любовников среди воспитанников-подростков. Он и мне рассказал, обо всех этих пикантностях, достойных Рима времен Гая Калигулы и Гелиогабала, заявившись ко мне в целях разжиться десятирублевкой, которую до сих пор так и не отдал.

Дальнейшее произошло по всем канонам советского образа жизни. Директор благополучно усидел в своем кабинете. А Серегу выперли из школы по 254-й статье КЗОТа и завели на него дело в прокуратуре. Якобы он утром и с похмелья пытался склонить к гомосексуальному сожительству воспитанника, принесшего ему, как полагалось начальнику летнего лагеря, завтрак в постель.

Узнав от Сереги фамилию следователя прокуратуры, я пошел на прием с официальным заявлением. Симпатичная дама-следователь лукаво сбивала меня с толку разными софизмами, однако я объяснил, что желаю дать показания следствию, а если потребуется, то и суду. Сказал, что знаю подследственного девять лет, вместе с ним живал в одной комнате на пионерской и на архивной практиках, а также в стройотряде. И никаких мужеложеских порывов у моего друга не замечалось, зато отбоя от женщин у него не было, и все свои романы он обсуждал со мной, его sui generis наперсником. Следователь возразила, что это все лирика, поскольку есть письменное заявление подростка о гомосексуальных домогательствах Сереги. Я ответил, что спорить не буду, пускай разбирается суд, там и встретимся. Тогда следователь отвесила мне комплимент по поводу моей верности другу и пожала на прощание руку. Не берусь судить, насколько эффективным оказался мой визит и каковы были прочие соображения следствия, но Сереге затем