Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

не хочу, не могу и не буду, а по-латышски ни бум-бум, и вообще всю эту систему видал в гробу. К тому же с порога обращался так: «Ну, где здесь директор школы, это ты, что ли? Я балдею.» Все это я проделывал хладнокровно, с интересом наблюдая, как на лицах директоров, невзирая на всю педагогическую закалку, пробегают тени удивления, возмущения и отвращения к невиданному доселе хаму и моральному уроду, какового мне приходилось корчить из себя. Получив отказ, я шел к Эмилии Яновне и грустно жаловался, что меня не берут на работу. Тем более, директора мне отвечали тактично, что вакансия была, но, ах, только вчера взяли на работу учителя, вынуждены вам отказать. И я коварно подлавливал «их систему» на слове.

Так я отфутболил семь школ, а именно, №№ 6, 1, 38, 35, 20, 39 и 2, последняя была престижной, с русским языком преподавания, в самом центре, напротив Академии художеств. И тем временем устроился безо всякой трудовой книжки истопником в баню, что на улице Суворова, ныне Чака. Ибо полагал, что битва с Эмилией Яновной будет затяжной, ну, а должность литконсультанта и статус истопника вкупе давали мне доход в размере трех студенческих стипендий. Для выпускника университета это, по моим тогдашним понятиям, просто сказочный доход. По нынешним понятиям, кстати, тоже.

Должен упомянуть об одном искушении. Тогдашний рижский официальный мэтр, поэт-фронтовик, относился ко мне чрезвычайно тепло и при встрече неизменно расспрашивал, как мои дела, много ли новых стихов. Когда я был у него в гостях, он с детской восторженностью показывал всякие букинистические деликатесы, автограф Пастернака, акварели Волошина. В его стихах встречались вперемешку и ляпсусы каламэ, и на редкость пронзительные строки, а чисто по-человечески я питал к нему уважение и симпатию. Его жена Мирдза работала министром просвещения Латвийской ССР. Меня подмывало позвонить милейшему Борису Ильичу, напроситься на чашку чаю и поведать о своих злоключениях, авось замолвит словечко жене. Скорее всего, я свалял дурака, не прибегнув к протекции. Но некий внутренний тормоз, предвкушение нечистоплотности и почтение к Борису Ильичу не позволили мне поступить подобным образом. Позже мы с ним не раз встречались, он так и не узнал, что у меня приключился казус в министерстве его жены.

Гром грянул в середине сентября. Все шло по плану, и пробил час расплаты. Я в энный раз пришел к Эмилии Яновне и с невинным видом осведомился, так куда же мне идти работать.

Та уныло проворчала, что в школах вакансий больше нет, и приходится направить меня воспитателем в спецшколу для малолетних уголовников, что в Засулауксе. Я вежливо наотрез отказался, напомнив, что я филолог с университетским дипломом, и должен два года отработать по прямой специальности. Либо учителем русского языка и литературы, либо рекламным редактором, но уж никак не надзирателем в заведении тюремного типа.

Меня потащили на ковер к первому замминистра Б. Холеный, тупой и самодовольный, тот с места в карьер стал на меня орать. В частности, заявил, что героическая молодежь строит БАМ, а тут некоторые прохиндеи, получив бесплатное высшее образование, не хотят отработать два года в школе. На это я возразил, что, если бы хотел стать учителем, то поступил бы в педагогический институт, каковой у нас в Латвии тоже имеется. А за свое высшее образование хочу верой и правдой отработать на ниве газетной рекламы, и советская родина ни капельки не пострадает. Что же касается ударных комсомольских строек, то лучше бы сам товарищ замминистра поехал туда укладывать рельсы, чем заниматься пламенной демагогией. Рачьи голубые глаза высокопоставленного Б. вылезли из орбит, он впал в истерику и велел мне убираться. Его интеллект и выдержка оставляли желать много лучшего. Я посоветовал ему укреплять нервную систему и чинно удалился.

Дома сел за машинку и составил исковое заявление в суд, где изложил обстоятельства дела, в качестве ответчика указал Министерство просвещения и попросил разрешить возникший трудовой спор. Указал на ст. 27 КЗОТа и соответствующие статьи Положения о распределении молодых специалистов. Был я дураком, каких поискать. Представьте, я думал, что суд — это суд.

А народный судья Кировского райсуда, хитрющий азиат по фамилии Ф., элегантно меня отфутболил. Он полчаса терпеливо втолковывал, что я неправ, требую неизвестно чего, шансов выиграть дело у меня нет, и отказался принимать мое заявление вообще. Ну не драться же с ним…

И я пошел к Эмилии Яновне блефовать. Сказать, что пришел прямиком из суда, но хочу покончить дело миром, пока еще не поздно, и требую всего лишь справку о свободном распределении. Эта бумажка формата А5 с подписью и печатью могла быть оформлена Эмилией Яновной за десять минут, все полномочия и основания у завкадрами министерства имелись. Я вернулся бы на работу, которая мне нравилась и где меня ценили. Не терял бы два года жизни, уродуясь на школьном поприще, к которому органически непригоден.

Чем быть кем прикажут, уж лучше быть никем.

Но краснокожая Эмилия Яновна встретила меня с радостной ненавистью. Она взяла верх. У нее на столе лежало предписание для меня: явиться в 19-ю вечернюю школу, язык обучения русский, нагрузка 18 часов в неделю, зарплата 120 рублей (столько же я получал в рекламной редакции), в случае отказа я буду лишен университетского диплома по суду. Четыре сбоку, ваших нет.

Был я морально готов вручить ей свой диплом на память с дарственной надписью и продолжать работать истопником в бане. Семьдесят рублей зарплата, свободного времени навалом, пиши хоть стихи, хоть рассказы. Но вместе с дипломом я лишился бы автоматически звания лейтенанта запаса и загремел бы на два года в армию рядовым.

Как ни крути, а роковые два года жизни отдай родине в уплату за роскошь быть дипломированным филологом-стиховедом. Ясно становилось, что никаких шансов выиграть судебную дуэль с министерством у меня не было. Шла яростная атака сразу со всех сторон — система реагировала на непокорного одиночку рефлекторно, на каждом шагу, куда ни кинь. В принципе можно было идти дальше и сопротивляться, пока не перебьют хребет и не опустят до положения солдата, зэка, бродяги. Но передо мной маячил соблазн писать стихи и прозу, хоть изредка. Иметь письменный стол, машинку, бумагу. Питаться при этом как повезет, но все-таки питаться. Значит, не был полностью никем, и свою ахиллесову пяту ампутировать не мог.

Публиковать написанное считал желательным, но необязательным. Понимал, что мои тексты идут вразрез с официальной советской конъюнктурой, но и манией величия не страдал. Во мне есть одно качество, которое ставит