Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

мачехой. Те долго упрашивали меня не ерепениться и поработать годика два в школе, подумаешь, проблема, бывает и хуже. В конце концов отец махнул рукой и посоветовал мне пойти к психиатру за справкой. Дескать, нервы у тебя никудышные, расплачешься в кабинете, и будет у тебя освобождение от педагогической повинности. Отцовская мудрость мне помогла. До такого сам бы я не додумался.

В тот же вечер я около сорока минут разыгрывал истерику в кабинете психотерапевта нашей районной поликлиники. Вошел тихим и робким, для вида мялся, а после наводящих вопросов стал взахлеб рассказывать о том, как меня преследует министерство, как я боюсь лишиться диплома, как ночами напролет мечтаю пойти в ванную, взять бритву и полоснуть по венам.

Сам я ношу бороду, а отец брился тогда электробритвой «Харьков». Психотерапевт В. не стал разбираться, каким образом я собираюсь вскрывать себе жилы при помощи электробритвы, а попытался меня утешить в том смысле, что жизнь, конечно же, бывает нелегка. Я искренне согласился, поскольку подозревал об этом еще до визита к психотерапевту. И стал умолять доктора, мол, вы так хорошо рассуждаете, нельзя ли спасти меня, ведь я хочу жить, но боюсь министерства и бритвы на полочке в ванной, так боюсь, что даже поссорился с любимой женщиной.

Для полноты анамнеза простодушно сознался, что боюсь сойти с ума, поскольку моя наследственность оставляет желать лучшего. Отец пил запоем на протяжении двадцати лет, а мать психически больна, инвалид второй группы, и впервые лечилась в стационаре за семь лет до моего рождения. Эти немаловажные сведения я старался сообщать бессвязно, перескакивая на другие темы и вставляя время от времени жалобы на то, что вся эта катавасия сводит меня с ума, но я не хочу сойти с ума и взрезать вены, а потому пришел умолять о помощи.

Я сознавал весь неприглядный цинизм происходящего, но полагал, что избираю меньшее из двух зол, что Париж стоит обедни. Ну, и расплачиваться за симуляцию мне пришлось неоднократно и жестоко, причем на протяжении пятнадцати лет жизни.

Когда я постепенно дошел до сдавленных криков, заплакал и умолк, доктор стал меня утешать. Он предложил мне следующее: почему бы вам, например, не лечь ненадолго в больницу, там окажут помощь и проявят заботу, ничего особенного тут нет, это такая же больница, как и все другие, там вам полегчает…

Я уронил голову в ладони и прошептал, мол, как скажете, доктор, мне все равно. Психотерапевт взял бланк и заполнил направление в больницу.

Мне было чуточку стыдно перед психотерапевтом В. Мягкий, участливый круглолицый латыш в очках с толстой оправой, он вызывал симпатию и доверие с первого взгляда. А я вдохновенно разыгрывал перед ним изломанного кандидата в самоубийцы. Но те чуточные муки совести решил вытерпеть как необходимые издержки.

В углу просторного кабинета сидели четверо студентов-практикантов и, затаив дыхание, наблюдали за работой психотерапевта. Один из них, по имени Валентин, потом навестил меня в больнице, побеседовал и попросил разрешения защитить свою студенческую практику на моем случае. Разумеется, я не возражал. Вскоре Валентин привел меня на весьма многочисленный психиатрический ареопаг, и его члены задали мне целых два вопроса. Во-первых, почему я ношу бороду. Я сказал, что считаю бороду естественной принадлежностью мужского лица. На самом же деле мне просто лень бриться по утрам, но зачем посвящать психиатров в такие душевные нюансы. Во-вторых, спросили, верующий ли я. Этот вопрос я расценил как дикость, ведь подразумевалось, что религиозные чувства служат признаком умопомешательства. Но ответил кратко и позволив себе легкую улыбку: «Нет, я атеист». И, представьте, ничуть не солгал, поскольку был некрещеным, весьма скептически относился к церкви, а проблему веры в Бога считал изумительной головоломкой, не имеющей конструктивного логического решения.

Мне довелось побывать в самых экзотических местах, от надзорной палаты дурдома до алтаря сельской церквушки, где я во время литургии служил, говоря по-старинному, экклесиархом, просто за неимением иных кандидатур. Одно из самых противоречивых, но теплых воспоминаний я вынес из полутемного просторного кабинета, где мне выписал справку психотерапевт В., мягкий и участливый латыш в очках с толстой оправой.

Вернувшись домой из поликлиники, я победоносно взмахнул бумажкой с лиловым треугольным штемпелем, где значился диагноз «реактивная депрессия», и объявил, что ложусь в психбольницу, причем поеду нынче же вечером, не дожидаясь утра. В ответ моя мачеха молча прослезилась, а отец нахмурился и пошел прогревать мотор своего «Москвича», чтобы отвезти меня «на Красную Двину».

У каждого города свои эвфемизмы. Для рижанина слова «Красная Двина», либо «Саркандаугава», либо «Аптекарская», либо «улица Твайка», звучат по-разному, в зависимости от обстоятельств. Это страх, унижение, издевка, позор, дружеская шутка, тяжкое оскорбление, кошмар и мука отверженного недочеловека, хотя бы раз в жизни попавшего туда. В дурдом.

А я отправился туда с легким сердцем, считая, что наконец разрешил дьявольски запутанную проблему своего трудоустройства. Казалось, что трудности остались позади.

Не мне судить, насколько я был тогда сумасшедшим, но вот идиотом — наверняка.

Как я был дезертиром

Мое пребывание в психоневрологической клинике для первого раза ограничилось всего неделей. Там я не симулировал, просто держался как паинька в благословенном пристанище. Лечащая врач Я. после суток в «надзорке» и беседы перевела меня в общую палату, затем отпустила домой на уикэнд и вообще дала возможность пребывать больше месяца на амбулаторном режиме. То был прекрасный отдых — я сидел дома, читал всласть, рылся в залежах черновиков, правил и перепечатывал старые рассказы, а также писал новые. На недельку слетал в Душанбе к знакомым; одно из самых фантастических зрелищ на моем веку — это хребты Памира в лучах рассветного солнца, под крылом свирепо грохочущего Ил-18. Возвращался через Москву, заночевал в общаге Литинститута у незнакомых ребят, которые приняли меня по всем канонам общемирового братства поэтов и бродяг. Позвонил кумиру моей юности, Андрею Андреевичу Вознесенскому, в те годы я сознательно и упрямо пытался скопировать его манеру письма, очень ценил общение с ним, да и по сей день стараюсь быть благодарным к нему, доброму и тактичному гуру самонадеянного рижанина. Получив разрешение приехать к нему на дачу, я удостоился долгой прогулки по осеннему Переделкино. Как всегда, я привез ему папку с лучшими из свежих стихотворений, чтобы узнать его мнение о них. С первого же разговора Андрей Андреевич дал мне понять, что в литературу по блату не ходят, а я радостно подтвердил, что сам держусь того же мнения. Есть разница между искренней взаимопомощью людей и