Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

блатными замашками литературных кланов. Я стараюсь не путать эти две вещи. В Москве слишком много примеров того, как торговля собой доводила талантливых людей до прискорбной душевной нищеты, наихудшего изо всех увечий. Есть некий столичный стандарт, согласно которому литератор должен свое дарование налить в позолоченное корытце, хлебать оттуда пригоршней, не замечая своего сопения и чавканья. Знаю поразительно одаренных поэтов, которые держат себя иначе и пребывают в тени. На российском Парнасе их уважают, но втихомолку считают дурачками, сроду лишенными клыков и локтей. Лучше уж быть провинциалом, писать профессионально, а на жизнь зарабатывать всякими хобби.

Из Москвы вернулся в Ригу, пошел на очередной визит к лечащему психиатру. Получил очередную порцию голубых и коричневых таблеток, нейролептик стелазин и антидепрессант мелипрамин, а еще пачку седуксена. Снотворное припас на всякий случай, а прочие таблетки за ненадобностью высыпал дома в унитаз. Листки с трехразовой ежедневной схемой приема хранил на память, потом выбросил при очередной чистке своей коллекции бумажных курьезов.

Впридачу к бюллетеню получил при выписке из больницы справку ВКК № 4782, там написали, что в связи с частыми декомпенсациями состояния мне не рекомендуется работа, связанная с преподавательской нагрузкой. Quod erat demonstrandum, говоря по-латыни. Или же, по-русски, ну что с дурака возьмешь.

Со справкой и заявлением я 24-го ноября пришел к Эмилии Яновне и без лишних разговоров положил бумажки на стол. Меня вторично пригласили пред светлые очи замминистра Б. Тот прочитал документы, задумчиво изучил оттиски печати и штампа, разве что не обнюхав подпись доцента-психиатра.

— Тут не написано, что запрещается, тут просто не рекомендуется работать в школе, — молвил он наконец и посмотрел исподлобья голубыми бараньими глазами.

— Как хотите, можете не увольнять, — смиренно ответил я. — Ну, а если через неделю я снова лягу в больницу, так это же под вашу ответственность.

Его прорвало, и Б. процедил:

— Купили, значит, справку?

Я улыбнулся. Слегка.

— Между прочим, меня еще не совсем вылечили. Я могу разволноваться и вас укусить.

С перекошенной физиономией замминистра наложил визу, и мы расстались молча.

Подведем итоги. Я числился на должности учителя 68 дней, отработал 36 учебных часов и, надо думать, рассчитался с «их системой» сполна. Заодно был возведен в сан сумасшедшего. Вообще-то психическое заболевание является предметом врачебной тайны и сугубо частным делом. Но сказанное верно для психически здорового общества, ну, а я родился и живу по сей день в социальной среде другого сорта. Порой мне казалось, что я почти единственный нормальный человек в душевнобольной стране, на которую не хватит никаких мировых запасов аминазина и седуксена. Но эту свою бредовую идею предпочел бы никому не навязывать, просто из природной застенчивости.

Когда я получил в районе выписку из приказа об увольнении, мной овладела иллюзия свободы и ложное ощущение победы. Только безумец мог считать, что при советском режиме можно стать победителем и выгрызть себе хоть малюсенькую нишу обыкновенной человеческой свободы, быть собой и самому решать, какой образ жизни вести. Задним числом я понимаю, насколько наивен был тогда.

В рекламной редакции не спешили обзаводиться новым сотрудником, ждали меня обратно. За последующие восемь лет работы мне влепили четырнадцать поощрений в трудовую книжку, заодно я написал четыре книги прямо за рабочим столом, беззастенчиво эксплуатируя в личных целях служебную электрическую машинку. А лучших коллег, чем в той редакции, до сих пор не могу себе вообразить.

Как уже упоминалось, перед моей принудительной укладкой в психушку завотделом начал портить мне жизнь и даже влепил выговор, который я опротестовал и снял через профком. Начальник по кличке «Михрютка» был пенсионером и самым здоровым человеком на свете, когда-либо имевшим удостоверение инвалида войны. Семидесятилетний пузатый алкоголик, бывший ответственный секретарь военной газеты, путавший все бумаги из-за склероза, писавший, к примеру, слово «мохер» через букву «а». Забавнее всего было то, что я четыре года ходил у него в любимчиках, именовался «Коленькой», а тут вдруг оборзевший Михрютка начал покрикивать на меня, требовать солдатской дисциплины и матерно отзываться о моих профессиональных качествах. А ко всем остальным сотрудникам сохранилось уменьшительно-ласкательное обращение: «Сильвочка», «Жанночка», «Володенька» и проч. Довольно-таки прозрачная ситуация.

Что ж, я объяснил прожженному коммунисту Михрютке, что буду вынужден уволить его с должности моего начальника. Ибо даже моему терпению иногда бывает предел.

Пришлось написать пространное заявление директору, где я подробно обосновал печальную необходимость уволить Михрютку за несоответствие занимаемой должности согласно 254-й статье КЗОТа: безграмотность, хамское обращение, путаница в документации, пьет в одиночку прямо на рабочем месте и ежедневно. А заодно пояснил директору устно, что аналогичное заявление пошлю руководству нашего всесоюзного рекламного объединения, если Михрютка не уйдет на свою военную пенсию.

Тут возникло замешательство, и Михрютка улегся на месяц обследовать свое здоровье в полагавшуюся ему привилегированную больницу. Как всегда, во время его отпусков, и. о. завотделом стал я. Вместо пухлого журнала учета заказов я ввел поисковую систему на перфокартах, причем любую информацию о прохождении заказов можно было получить за считанные секунды: что и где застопорилось, каков резерв, сколько заслано в ту или иную газету. Систему кодов и ключей мог освоить любой восьмиклассник, но только не Михрютка.

Плоды этого coup de grace увы, я не увидел воочию, поскольку загремел принудительно в психбольницу, а когда снова вышел на работу, все было кончено, и мне пришлось два месяца влачить должность завотделом впридачу к основной работе. И я крайне обрадовался тому, что наконец нашлась начальница Инночка, вежливая и симпатичная. При ней я поневоле занял пост наставника и серого кардинала, показал, как пользоваться перфокартами, объяснил наилучшие методы обращения с коллективом и спокойно вздохнул, благо мог вернуться к своему будничному труду.

Главным следствием моей психиатрической эпопеи явилась неисцелимая репутация человека, лежавшего в сумасшедшем доме. Зачастую в ситуациях щекотливых или конфликтных, когда приходилось настаивать на своем, вдруг всплывало в качестве последнего и убийственного аргумента слово «психбольной», либо намеком, либо прямо в глаза.

Даже если я без излишней горячности доказывал, что дважды два не пять, а, с вашего позволения, четыре.

Псих, придурок, шизик, полоумный, куда ты лезешь, чего ты тут развыступался, мы же все отлично знаем, что ты в дурдоме лечился. И впридачу взгляд, исполненный ненависти пополам со страхом.

Время от времени я забывал о своем клейме и жил, как все нормальные люди. Но окончательно забыть о нем не мог, ибо при удобном случае меня десятки раз били именно этим — то в глаза, то за глаза, то знакомые, то сослуживцы, а то и родственники, включая любимых женщин.