Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

перед ним стоит полоумный камикадзе, которому отродясь нечего терять. В таких случаях надо уметь быть никем. Драгоценное качество человека, которому позволительно не бояться пустяков по большому счету. И у него простой выбор, либо пойти на таран, либо лечь ничком под чугунную задницу государственного колосса.

Можно отвлечься от выспренных метафор и сказать проще. Я всегда был никем, и это великолепное оружие, дарованное судьбой. Оно испытано мной на самых разных поприщах, то в роли рекламного клерка, то в амплуа литератора из черного списка. Нередко я добивался успеха, но победа оказывалась пирровой. Ибо с точки зрения всех окружающих я вел себя как сумасшедший, и по образу действий, и по негласной въедливой репутации, и по учетной карточке психдиспансера. Круглый псих с амбициями, ну что с него взять.

А началось с того, что пятнадцать лет назад я дал слабину, допустил промашку и покривил душой. Цена оказалась настолько велика, что до сих пор я вынужден оплачивать тот давний счет, поначалу казавшийся грошовым.

Ко дню вручения университетского диплома я был официально распределен на работу в латышскую сельскую школу учителем русского языка сроком на два года.

Дело не в том, что вообще работа учителя в советской школе нелегка, а оплачивалась мизерно. И даже не в том, что приходилось бы мучиться, излагая ученикам официальную ложь о Маяковском, Горьком и Шолохове, а правду держать при себе. Уже одно это могло вызвать отвращение к собственной особе и в конце концов нравственно искалечить. Но просто-напросто я органически не умею преподавать в школе, а две университетские практики наглядно подтвердили, что уж лучше мне быть чернорабочим или землекопом, чем стоять лицом к лицу с разнузданной бандой варваров, повязавших пионерские галстуки на груди.

Между тем нашу университетскую группу распределили следующим образом: двадцать три человека в сельские шкоды, где вечно нехватка кадров (а кто же поедет работать за гроши из Риги в глухомань, где жильем служит подобие комнаты в полуразвалившейся грязной общаге…), ну, а две отличницы, годами ластившиеся к деканату, получили призы в виде мест в латышских русских школах Риги.

К этому следует добавить, что преподаватели русского в латышской школе, равно как и преподаватели латышского в русских классах, повсюду числились второсортными существами. Их не видели в упор ни ученики, ни коллеги. Им предстояло по мере психической амортизации, с годами, превращаться либо в сварливых психопатов, рехнувшихся на солдатской дисциплине, либо в безропотных блаженных, которые с застенчивой улыбкой извлекают из ягодицы канцелярскую кнопку, подложенную на стул бесшабашными чужеязычными ребятишками.

Оба сорта таких учителей я встречал в изобилии. Уж лучше быть вообще никем.

Вообще как-то так получилось, что той весной я уже работал в газете «Советская молодежь» литературным консультантом, а также редактором газетно-журнальной редакции Латвийского художественно-производственного комбината В/О «Союзторгреклама». На оба места я устроился сам, не имея солидной протекции, просто несколько месяцев подрабатывал нештатным репортером без отрыва от учебы в университете. Моя книжка стихов была одобрена региональной конференцией молодых авторов в Ленинграде и принята издательством «Лиесма» благосклонно. А заодно, по семейным обстоятельствам, я имел право на внеплановое перераспределение с учетом моих пожеланий, согласно пункту 27 соответствующего Положения о распределении молодых специалистов. Уф! Прошу извинить некоторое занудство, без которого не сумел обойтись.

В положенный срок, первого августа, я пришел в Министерство просвещения Латвийской ССР с письменным заявлением, где перечислил все свои обстоятельства и попросил перераспределить меня на работу в рекламное агентство, где уже три месяца вдохновенно трудился, намереваясь идти по стопам сразу двух гигантов — писателя Скотта Фицджеральда и гениального рекламщика Давида Огилви. Но не тут-то было.

Вместо того, чтобы тихо и мирно быть никем, я оказался круглым идиотом.

Некоторые из моих друзей, закончившие филфак годом позже, поступили гораздо мудрее. Один из них, например, через маму-гинеколога раздобыл справку о том, что у него хроническое воспаление голосовых связок, и в два счета официально отбоярился от распределения в школу. Другая знакомая, безо всяких медицинских справок и блатов, просто устроилась работать в библиотеку. Она с хохотом показывала мне письмо из Минпроса, которое пришло спустя полгода и где ей торжественно предлагалось «явиться для объяснения причин неявки (!)». И больше никаких последствий.

Ну, а я был тихим книжным червем, понятия не имел ни о социалистической законности, ни о системе коммунистической бюрократии. Незнание правил игры повлекло за собой форсированный проигрыш. Ну откуда мне было знать, что в советском обществе законы соблюдать нельзя, а личность человека необходимо затоптать как гадюку, едва послышится робкий лепет о неких правах, которые полагаются вроде по закону, а если не полагаются, объясните, почему…

Меня взяла в оборот заведующая кадровым отделом министерства, дородная дама с багровым лицом рыночной торговки и замашками фельдфебеля, которого полгода не пускали в бордель. Звали ее Эмилия Яновна, и при трубном звуке этого имени я до сих пор способен проснуться в холодном поту.

Она свирепо заявила, что я распределен в «нашу систему», значит, буду работать только в этой «системе». Столь же свирепо добавила, мол, пусть я не надеюсь сидеть на тепленьком местечке, и поклялась торжественно, что моим шкурническим надеждам сбыться не суждено.

Тогда я еще не понимал, что «ее система» имеет общегосударственный характер и зиждется на худших человеческих качествах, заботливо лелеемых советским режимом по принципу кнута и пряника Ни того, ни другого я в студенчестве еще не отведал, а теперь даже на пряники аллергия. Ибо пряник из грязных рук считаю сомнительным лакомством.

Был я всего лишь лукавым по натуре, но малосведущим зэком, поскольку отсидел в своей родной стране чепуховый срок, всего-навсего двадцать два года.

Подав письменное заявление в Минпрос, я ожидал письменного же ответа, как полагается. Но взамен удостоился неожиданного хлесткого афронта. Через две недели главный редактор сообщил, что директор комбината намерен меня уволить как подлежащего распределению в школу. Ему просто позвонили «сверху» и велели избавиться от строптивого молодого специалиста, который обязан идти учительствовать. Совсем недавно он подписал письмо за № 433, адресованное Министерству просвещения, где просил перераспредедить меня на работу в рекламную редакцию. А теперь, не моргнув глазом, вышиб с работы после телефонного звонка.

Ничего не поделаешь. С трудовой книжкой в кармане я предстал перед ликующей Эмилией Яновной, и та с победной ухмылкой велела мне идти трудоустраиваться в школу номер такой-то, с латышским языком, обучения.

На моем месте немудрено было взъесться, и началась эпопея в духе театра абсурда. Я приходил к директору школы, сухо и свысока объяснял, что учительствовать