Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

спокойно слышать фамилию заведующего отделением Николая Ростиславовича М. Плюется, матерится и ворчит, что дурдом хуже тюряги. Верю ему на слово.

Кстати, не столь давно я прочитал в рижской газете панегирик, посвященный медицинской фирме и доктору М., который в ней исцеляет страждущих душевнобольных. Надеюсь, его методы ныне отличаются от тех, которыми он увлекался десять лет назад.

Одно из различий между зэком и психом могу засвидетельствовать лично. В тюрьме хотя бы ежедневно выводят на прогулку, а меня лишили прогулок в наказание за бессонную ночь под галоперидолом, ибо под утро я вышел в коридор попить воды и съесть ломоть хлеба. Галоперидол же вкатили в наказание за хроническую бессонницу. А бессонница началась и длилась трое суток оттого, что мне делали уколы оксибутирата лития по искаженной схеме: только утренний укол без вечернего.

Моя опала началась с того, что меня дважды побили шваброй, один раз просто так, за компанию с безответными больными в курилке, поскольку санитарка увидела пепел на полу и пришла в неописуемую ярость. Во второй раз за то, что заступился за умалишенного, которого при мне перепоясали шваброй ни за здорово живешь, чтоб не путался под ногами. Но я имел наглость испросить аудиенцию у завотделением М., выразил свое недоумение по поводу телесных наказаний в больнице и заверил, что отнюдь не воспринял эти инциденты как санкционированную медиками физиотерапию. Заодно поинтересовался, почему в отделении нет никаких врачебных обходов, даже не с кем перемолвиться словом о самочувствии. Вот тогда-то я и получил литий не по схеме.

Полагаю, что такое способен вынести лишь человек с крепкой психикой, в противном случае можно было сойти с ума и потом лежать в психбольнице на совершенно законном основании.

В конце концов даже психиатрам стало ясно, что я не сумасшедший. А в середине мая мне предстояло ехать в Москву, на IX Всесоюзное совещание молодых литераторов, по рекомендации Союза писателей и ЦК ЛКСМ Латвии. Фокус в том, что командировку запланировали еще до того, как я попал в какие-то там черные списки всемогущего и всевидящего московского руководства. Я сообщил об этом лечащему врачу, благо сумел к тому времени добиться перевода в другое отделение. Разумеется, последовало некоторое замешательство и, как я понимаю, консультации с компетентными органами Затем меня отвели к доктору И., которая уже единолично олицетворяла комиссию, полагавшуюся мне при выписке. Она сообщила, что по результатам обследования принято решение перевести меня на амбулаторный режим. Спрашивается, стоило ли огород городить.

Отмотав трехнедельный срок вместо причитающегося, как минимум, месяца, я вышел на свободу, снабженный запасом таблеток, которые дома скормил мусорному ведру. И поехал вместе с юными латышскими коллегами в Москву, уже не в качестве социально опасного психбольного, а будучи перспективным молодым поэтом к прозаиком, две книги издано, две в плане, пятая недавно закончена в рукописи. А по ходу совещания мне посчастливилось отпраздновать свой двадцать седьмой год рождения в кругу московских друзей, на квартире Леши Парщикова, которого тогда зажимали похлеще, чем меня, малозаметного провинциала из фрондерствующей Прибалтики.

Как я был симулянтом

Приходится сделать на нити изложения петлю, дабы объяснить, что титул психбольного я имел удовольствие заработать дважды, просто второй случай получил широкую огласку.

Впервые я переступил порог психиатрической клиники двадцати двух лет от роду при обстоятельствах, не лишенных скрытого комизма, и сделал этот шаг преднамеренно, причем с удовольствием. То было на заре моей самостоятельной бурной жизни, а если выразиться высокопарно и метафорически, так завершался первый раунд затяжного матча, где малоопытный педант боксировал против великого и могучего советского строя. Правда, бокс получался своеобразным — меня дозволялось бить чем угодно куда попало, а я мог только лавировать и уклоняться от ударов, да и то не всегда успешно. На джентльменский паритет рассчитывать не приходилось. При нокдауне советская махина садилась равнодушным чугунным задом лежачему на грудь, а побитый изнывал от унижения и пытался кое-как вздохнуть.

Не буду греха таить, временами я мечтал об автомате Калашникова и хотя бы двух рожках с боевыми патронами, чтобы прийти в то или другое официальное советское учреждение не с пустыми руками, а добиться зримых результатов. Поскольку на сборах я научился собирать свой АКМ № 9669 с закрытыми глазами, а из тозовки с диоптрическим прицелом выбивал 96 из ста, те мои мечты отнюдь не являлись инфантильными прожектами. Проблема заключалась в том, что оружие купить было то негде, то не по карману. А за неимением оного я мог рассчитывать лишь на методы юридической и административной самозащиты.

Советский строй не был абсолютным циничным беззаконием, каковое царит, например, в сегодняшней независимой и демократической Латвии. Какие-то реликтовые представления о порядке, правовых нормах и морали у коммунистических чиновников еще теплились в дебрях дремучего таежного подсознания. Ценой огромных усилий и ухищрений изредка удавалось пробудить в чиновнике остатки разума и жалкие крохи законопослушания. После чего надлежало резким ударом активизировать его инстинкт самосохранения, но не перестараться, чтобы раненое самолюбие не ввело противника в ступор или психоз. Тогда вдруг становилось ясно, к немалому изумлению, что жалкий горемыка-проситель все же имеет совершенно ясные и неоспоримые права, вдобавок готов идти в атаку напролом, вплоть до бурного скандала, ввысь, до самых заоблачных инстанций. Есть элегантный прием — послать жалобу на две ступеньки выше, чтобы оттуда ее брезгливо спустили пониже и велели разобраться. Так дело попадает к непосредственному руководству, которое велит исполнителю прийти в разум и не дразнить разъяренного ходатая. Иногда же со стороны это напоминало действия пилота, в чье сердце глубоко врезан кодекс бусидо, изо рта вырывается священный вопль «банзай!» — и кулак в кожаной перчатке жмет на рукоять, посылая тяжелый истребитель в пике, прямо в ненавистный вражеский крейсер на тихой мертвой зыби. Соль маневра в серьезной мине, лишь бы противник не заподозрил, что камикадзе с удовольствием выйдет из пике и помашет на прощание рукой, получив свою вожделенную бумажку с печатью.

Подмахни бумаженцию, гад, шутки в сторону. Над тобой начальник есть, и над ним еще начальство. Я к скандалу готов, ну, ты?..

Как правило, бронированный крейсер за письменным столом начинал ерзать в теплом кресле и подыскивать компромисс. Даже у такого отпетого чудовища, как чиновник с партбилетом, имеется толика мозгов, а его ощущение всемогущества и безнаказанности зиждется лишь на спинах пресмыкающихся просителей.

Рано или поздно ситуация накалялась до взаимного бешенства, но чиновник с запозданием осознавал, что он не царь и бог, а просто рядовой винтик бесчеловечной машины, и