Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

было до грехопадения, отмечает миссионер, потому что после него она уже «не смогла бы приблизиться». Он восхищался актерской игрой зверей в этой живой картине рая. Роли некоторых зверей и птиц исполняли одетые в костюмы люди, которые «вертелись рядом, будто домашние… играли и шутили с Адамом и Евой». Один из мальчиков, «наряженный пумой», настолько вжился в роль, что «разорвал на части оленя и принялся с жадностью поглощать его». «Лежащий на камне меж двух скал» олень был настоящим.

Выступление «продолжалось довольно долго» из-за длительных бесед Адама и Евы со змием. Сначала змий «три или четыре раза» пытался уговорить Адама съесть запретный плод, но «Адам всегда сопротивлялся». Тогда «разгневанный» змий отправился к Еве и стал умолять ее, сетуя на то, что «она, пожалуй, его не так уж сильно любит и что он [змий] любит ее сильнее, чем она его». Наконец Ева нехотя согласилась и проследовала за ним к запретному древу, где съела неназванный плод, и Адам, разумеется, «тоже его съел». После этого появился Господь «во всем Его величии и в сопровождении сонма ангелов». Адам попытался обвинить Еву, Ева возложила вину на змия, и Господь «покарал их, воздав каждому по заслугам». Ангелы надели на Адама и Еву «два облачения», которые были «хорошо сшиты из звериных шкур», и они со слезами покинули рай, каждый «в сопровождении трех ангелов». Францисканец приложил немало усилий, чтобы описать не только роскошь райских кущ, но и то, что он счел засушливой пустыней, пристанищем грешников: «Будучи изгнаны, они тотчас очутились в совершенно ином краю, чем тот, который они только что покинули, в нем было полно репьев, колючек и змей, а еще зайцев и кроликов. Они пришли в эти земли как новоиспеченные обитатели мира, и ангелы показали Адаму, как трудиться и возделывать землю, а Еве дали веретена, дабы ткать одежду мужу и детям».

Миссионеры видели в этих восхитительных представлениях и душещипательных спектаклях («никто не мог удержаться от слез при виде всего этого») свидетельство евангелического триумфа: новообращенные тлашкальтеки с такой полнотой приняли новую веру, что ставили сцены из Ветхого Завета, которые составляли конкуренцию всему, что можно было увидеть в Испании. Однако самим тлашкальтекам были доступны иные толкования. Вероятнее всего, им была чужда та дуалистическая, иерархическая трактовка, какой миссионеры привыкли объяснять контраст между зеленым тропическим раем и засушливой пустыней мира. Скорее они видели в них две разные, но при этом одинаково ценные и необходимые экосистемы с сопутствующими им культурными традициями (чичимеков и тольтеков), что совпадало с воспеваемыми в космограммах концепциями. Подобным же образом в церемонии проникли и практики teixiptla. Если в христианской традиции шкуры, служившие одеждой Адаму и Еве, символизировали изгнание из рая, то науа (или мезоамериканцы) рассматривали акт облачения в звериную шкуру как мощное средство трансформации. Именно это составляло основу teixiptla, основу процесса воплощения божества, в котором важное значение отводилось перьям и шкурам животных, как уже рассказывалось в седьмой главе. Мальчик, исполнявший роль пумы – настолько правдоподобно, что съел сырое оленье мясо, – был в костюме из шкуры хищника. На деревьях вперемежку с живыми сидели «фальшивые» птицы, сделанные из перьев.

Самыми примечательными, пожалуй, были змеи. Монах не заостряет внимание на их внешности, но описания veintenas говорят о широком спектре возможностей. Иногда змей изготавливали «из дерева или из корней деревьев и снабжали их головой, точь-в-точь как у змеи», но были еще и огненные змеи, «похожие на горящую сосновую головешку» с хвостом из бумаги «в две-три сажени длиной» и с языком «из перьев красного ара», который то высовывался, то исчезал, «как у настоящей гадюки». Иногда роль змеи исполнял человек, облачившийся в «одежды из бумаги, раскрашенной жидкой резиной»[945]. Змеи были главными персонажами ритуалов, выстроенных вокруг таких исконных элементов мироздания, как огонь или горы. Помимо этого, в ряде космогоний змеи ассоциируются с мощью Кетцалькоатля, «пернатого змея», чья энергия, одновременно разрушительная и созидательная, способствовала появлению земли и небес. Очевидно, что в спектакле роль пресмыкающегося была несколько иной, чем того ожидал Мотолиниа, и поэтому общение змия с Адамом и Евой, по мнению францисканца, несколько затянулось. Вероятно, миссионер догадывался, что в преувеличенной роли змеи нашли отражение доиспанские мезоамериканские верования и традиции.

Эти спектакли выдвигали на передний план такие представления об окружающем мире и интерсубъективности, которые в корне отличались от тех идей, что преобладали в XVI веке в Европе. Мы в очередной раз видим, как драматурги, сценографы и актеры науа интерпретировали библейские и христианские притчи в соответствии со своими приоритетами и ценностями, связанными с хищничеством и приручением. Эти спектакли давали возможность продемонстрировать поразительную способность приручать отдельных представителей сообщества. Тлашкальтеки особо выделяли те христианские традиции, где роль главного героя доставалась кому-нибудь из животных. Кроме того, эти постановки подчеркивали взаимозависимость человека и животных и акцентировали субъектность последних. Мы узнаем об этих церемониях только со слов миссионеров, поэтому понять замыслы организаторов, участников и зрителей подобных спектаклей довольно сложно. И все же не остается почти никаких сомнений в том, что тлашкальтеки нашли способ интегрировать элементы цикла veintena в торжества по случаю Праздника Тела Христова и Пасхи. Науа вовсе не оказывали «тайного» сопротивления христианству, скорее они считали, что праздники христианского календаря совместимы с репертуаром veintena точно так же, как ученые из Тлателолько находили, что элементы энциклопедической традиции совместимы с содержанием космограммы.

* * *

Если отдельные традиции, интегрированные в религиозные обряды христиан, не встречали возражений со стороны миссионеров, то другие, напротив, служили поводом для волнения[946]. Практикой, которая вызывала больше всего опасений, было «жертвоприношение». Мотолиниа верил, что до прибытия христиан «каждый день и каждый час во всех провинциях» Новой Испании туземцы «совершали подношения дьяволу человеческой кровью»[947]. Распространенность жертвоприношений – в том числе человеческих – считалась убедительным доказательством дьявольского присутствия в культуре коренных народов[948], о чем свидетельствует одно из наблюдений Мотолиниа: «В угоду дьяволу, врагу нашему, творилось величайшее идолопоклонство и совершались жесточайшие убийства, какие только возможны».

Тем не менее попытки колонистов положить конец жертвоприношениям оказали парадоксальное воздействие на мезоамериканские традиции приручения. С одной стороны, кормление божеств солнца, земли и воды людскими сердцами быстро сделалось большой редкостью. С другой стороны, в колониальный период широкое распространение получил еще более древний обычай принесения птиц в жертву обожествляемым силам природы. Агрессивные попытки церковных властей искоренить идолопоклонство в Центральной Мексике, предпринимаемые на протяжении 1530–1540-х годов, оставили после себя немало документальных свидетельств об устойчивости таких обрядов приручения в колониальную эпоху. Хуан де Сумаррага, получивший опыт борьбы с колдовством еще в Стране Басков, был инициатором и руководителем первой кампании по истреблению идолопоклонства. Он приехал в Новую