Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

друг с другом. На одной из них все утопало в изобилии деревьев, лесных и садовых, с фруктами и множеством цветов. Другой ландшафт был «просторным», с замшелыми камнями и «старыми, ветхими деревьями». Здесь были мириады «больших и малых» птиц и животных, которые в изобилии водились в высокогорной пустыне; на деревьях разместились соколы и во́роны, а внизу под ними «множество дичи, включая оленей, зайцев, кроликов, шакалов и великое количество змей». «Дикие и ядовитые» рептилии делались «сонными и безучастными» под действием табака, и актеры-тлашкальтеки брали их «в руки, будто птиц». «Поскольку природа была здесь воссоздана с большим правдоподобием, – продолжает Мотолиниа, – на этих насыпях прятались настоящие охотники с луками и стрелами». Мох и ветви настолько хорошо скрывали их от посторонних глаз, что увидеть их можно было, лишь «как следует присмотревшись», поэтому «добыча подходила к ним вплотную». Охотники «совершали руками тысячи движений (ademanes), прежде чем выстрелить по излишне доверчивой [добыче]». Францисканец отмечает, что они разговаривали не на науатле, а на «другом языке», и «поскольку они жи[ли] у подножия гор, то слыли великолепными охотниками». Вероятнее всего, этими охотниками были отоми, этническая группа, которую науа связывали со своими исконными предками, чичимеками. Во время церемонии в честь Праздника Тела Христова тлашкальские христиане оживили космограмму и уместили весь цикл veintena в одно-единственное торжество. Четыре воссозданных ими ландшафта указывают на разные биомы, отраженные в космограммах. Экосистемы тропиков и засушливых высокогорных плато способствовали развитию двух различных, но одинаково ценных культурных традиций: охоты и сельского хозяйства[940]. Охотники совершали обряды, похожие на те, что исполнялись во время празднования Кечолли. Эти обряды демонстрировали основные принципы хищничества: они отражали сонастроенность охотника с окружающей средой через его умение слиться с природой и подманить дикое животное к себе вплотную.

Илл. 8.1. Amanteca (перьевых дел мастер) создает украшения из перьев. Флорентийский кодекс. Ок. 1575–1577. Библиотека Медичи Лауренциана

Торжества в честь Праздника Тела Христова примечательны не только перекличкой с циклом veintena, но и той важной ролью, какую играли в них ручные животные, например змеи, которых держали в руках «будто птиц». Прирученные животные также поразительно проявили себя во время другого подобного празднества в честь Тела Христова, где снова возвышались вполне правдоподобные «фальшивые горы»[941]. Разыгранная во время него театрализованная интерлюдия показывала, как Франциск Ассизский общается со множеством животных. Актер, исполнявший роль Франциска, «читал проповеди птицам, объясняя, почему они обязаны возносить хвалы Господу за то, что он одарил их такими красивыми и пестрыми перьями, отчего им теперь не нужно ни шить, ни прясть, и за место, которое он отвел для них, – воздух, где они теперь порхают и летают». Затем птицы «подлетели к святому и, кажется, испросили у него благословения». После разговора с птицами Франциск покинул гору, но его путь пересек «дикий зверь» – возможно, койот, ягуар или пума. «Он был так свиреп, что те, кто его увидел, подпрыгнули от страха», – пишет присутствовавший при этом Мотолиниа. Однако особая связь Франциска с животными позволила ему без труда подойти к хищнику. Осенив его крестным знамением, монах приблизился и «ласково упрекнул его» за то, что он «разграбляет стада в этих краях». Затем святой повел это свирепое создание туда, «где сидели городские правители и principales». Там «зверь дал знак, что впредь будет послушен» и «больше никогда не причинит вреда этому краю», после чего «хищник ушел». Следом за этим Франциск собрал паству и прочитал ей проповедь: «Если уж сей дикий зверь способен подчиниться слову Божьему, тогда тот, кто наделен разумением, тем более должен исполнять заповеди Господа нашего».

Этот и другие спектакли давали туземцам возможность не только продемонстрировать хорошо отточенные техники приручения, но и показать знание христианских легенд и концепций, а также пылкое к ним отношение. Кроме того, болтливые попугаи, сонные змеи и некогда свирепый хищник, которые так поражали воображение монахов, служили яркой иллюстрацией особенностей постклассической veintena. В частности, такие представления показывали, что животные могли играть более важную роль в таких церемониях, чем та, на которую указывают реконструкции из Флорентийского кодекса и трудов миссионеров. Иными словами, они призывают нас уделить пристальное внимание мимолетным описаниям животных – например, тех птиц, которых юноши несли привязанными к шестам во время посвященного Тлалоку праздника Эцалькаулистли[942]. Помимо этого, такие представления позволяют нам увидеть еще один аспект воздействия местных религий на христианство[943]. Посвящая спектакль Франциску Ассизскому, христианскому святому, чье имя связано с гармоничным сосуществованием видов, и приписывая ему умение укрощать диких животных, туземные актеры выражали ему свое почтение и заявляли о желании чествовать межвидовую сонастроенность.

Ручные животные были главными героями и во время пасхальных торжеств, которые устраивались в Тлашкале в 1539 году. Центральным событием празднества была театрализованная постановка сцены изгнания из рая Адама и Евы. Мотолиниа переписал рассказ другого миссионера, который стал свидетелем этого завораживающего зрелища, «исполненного индейцами на родном им языке»[944]. Он в мельчайших подробностях описывает тот «рай на земле», где жили Адам и Ева. В окруженном тремя «высокими пиками» саду было целых четыре «реки или источника», обозначенные как Тигр, Евфрат, Пишон и Гихон – именно они, согласно Библии, вытекали из Эдема. Райский сад наполняли всевозможные деревья, изобиловавшие цветами и фруктами, «иные из них настоящие, а другие из перьев и золота», а еще было «все, что только можно отыскать там в апреле и мае, ибо эти индейцы обладают особым даром подражания всему, что встречается в природе». В центре сада стояло два дерева: одно из них было «древом жизни», а второе «познаний хороших и злых со множеством очень красивых плодов, сделанных из золота и перьев». На их ветвях сидело «великое изобилие птиц, от сов и других хищниц до совсем крошечных птах». Больше всех было попугаев – миссионер «насчитал на одном только дереве 14 крупных и мелких попугаев», – и от них исходило «столько болтовни и криков, что временами спектакль приходилось прерывать». Среди живых птиц размещались и такие, что были «сделаны из золота и перьев и представляли собой великолепное зрелище». По земле бродили дикие индейки, которые, «разумеется, были самыми красивыми птицами из тех, что [он] встречал где бы то ни было», бегали многочисленные зайцы, кролики «и иные мелкие зверьки, коих [ему] еще ни разу не доводилось видеть». Вероятно, самыми очаровательными из всех были два молодых представителя кошачьих – «ocotohles [оцелоты] <…> не кошки, но и не пантеры», – которые славились своей «дикостью». И все же, когда Ева приблизилась к одному из них, «он, будучи хорошо обучен, свернулся перед ней в клубок». Это