Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

становилась неспособность прокормиться самостоятельно и продовольственная нестабильность в различных ее проявлениях[914]. Описывая законы функционирования рынка в Центральной Мексике, миссионеры рассказывали о тесной связи рабства и продовольственной зависимости[915]. Самым суровым преступлением считалось воровство неспелой кукурузы, что наносило урон урожаю, и это преступление каралось смертью. Кража основных видов продовольствия – в особенности кукурузы, а вместе с ней и таких важных продуктов, как агава и индейка, – считалась менее серьезным преступлением и наказывалась рабством.

Другим распространенным механизмом порабощения был голод, и этим обстоятельством, пожалуй, объясняется, почему туземцы разводили собак и домашнюю птицу. В трудные времена родители продавали детей в рабство для того, чтобы они могли прокормиться. Человек не обязательно становился рабом навсегда, и те, кто отдавал своих детей в рабство, похоже, не теряли надежды выкупить их назад, когда положение дел изменится[916]. Однако порой дети гибли. Археологи, которые изучают останки скелетов детей, ставших жертвами ритуальных убийств, пришли к выводу, что погибшие, «вероятнее всего, были рабами из-за пределов долины Мехико, а возможно, и выходцами из беднейших социальных слоев, которых родители продали в качестве рабов или напрямую в качестве жертв для определенных ритуальных церемоний мешика»[917].

Еще одна находка свидетельствует о том, что рабовладельцы-науа воспринимали рабов и обращались с ними точно так же, как с индейками и собаками. Этнографические труды колониальной эпохи повествуют о ритуалах погребения представителей знати: во время них убивали и рабов, и собак, чтобы они могли сопровождать своего хозяина и прислуживать ему в загробном мире. Как пишет Мотолиниа, кремация «[туземных] правителей Новой Испании» сопровождалась «принесением в жертву одной или двух сотен рабов, в зависимости от ранга усопшего». Некоторые из рабов были его собственностью, а другие – подношением друзей; среди них были и «женщины, и карлики, и горбуны, и калеки, коих господин держал у себя дома»; их облачали в «новые мантии», чтобы они могли прислуживать «своему хозяину там, в преисподней». Францисканец пишет, что собак тоже хоронили вместе с хозяином, чтобы они могли «сопровождать усопшего». Считалось, что «пес направлял его, помогая преодолеть трудные участки», и отводил его душу туда, «куда ей надлежало попасть»[918]. Это свидетельство миссионера важно еще по одной причине: оно показывает, что, хотя собак употребляли в пищу, в них, кроме прочего, видели преданных компаньонов, и то же самое, вероятно, относится к рабам, поскольку некоторые из них становились подношением богам, а других брали себе в супруги. И все же наилучшим подтверждением наличия сходств между рабами, домашними собаками и индейками служит встречающееся во Флорентийском кодексе слово tlacoyotl, которое описывает рабство и буквально означает быть «чьими-то собаками, чьими-то индейками»[919]. Рабское положение того, кто получает кукурузу от других, подвергало невольника опасности быть убитым или превращенным в пищу.

Стоит также отметить, что в постклассической Мексике собак и индеек употребляли в пищу иначе, чем домашний скот в Европе. В Центральной Мексике блюда из собак и индеек подавались главным образом на пышных пиршествах знати. В рассказах старожилов Тепепулько о «еде и питье правителей и почтенной знати» индейка упоминается даже раньше, чем перечень шоколадных напитков. Их мясо присутствовало в составе таких блюд, как «крошенные тортильи с соусом из индейки и желтого чили», «фруктовое тамале[920] с тушеной индейкой» и «тортильи из юкки под соусом из чили и индюшачьей гузки»[921]. Старожилы Тлателолько рассказывали о ряде блюд, которые готовили одновременно из собаки и индейки, и перечисляли «множество видов птицы, жареной и тушеной; одних запекали в тесте целиком, других резали на куски, и называли это птицей, или курицей, в тесте с желтым чили»[922]. Процветающие купцы устраивали огромные пиршества, на которых подавалось до 40 собак и 100 индеек[923]. Ученые из Тлателолько писали, что мясо индеек обладало наилучшим вкусом: «Оно съедобно. Оно превосходит все другое мясо; оно всему голова. Оно жирное, вкусное, ароматное»[924]. «Бедняки», напротив, питались чем-то вроде «тортилий, второсортных тортилий с томатным соусом и старой опунцией»[925]. Археологические находки из Сан-Бартоло в Гватемале «свидетельствуют, что элита древних майя отделяла себя от более низких слоев населения, удерживая привилегированный контроль» над такими животными, как индейки[926].

Простые люди тоже разводили собак и индеек, но от них, вероятно, требовали платить этими животными дань местным элитам[927]. По сведениям Relaciónes geográficas, до прихода испанцев «простым жителям» Искатеупы (штат Герреро) «запрещалось есть и домашнюю, и дикую птицу», а «если они убивали [кого-то из них], то должны были отдать ее губернатору, касику или же principales (правителям)»[928]. Респондент из миштекского города Тексупы точно так же писал, что во время пиршеств знать ела индейку, оленину и человеческую плоть[929]. Респондент из Уасолотитлана в Оахаке, где преимущественно жили сапотеки, писал, что касик и правители «иногда ели индейку, зайца и кролика, а простым людям ничего из этого не доставалось, поскольку у них на было денег, чтобы купить [такое мясо]», поэтому они питались овощами, бобами и «кактусами, которые они называют nopales (опунции), а еще тортильями и кукурузой, которых всегда было в достатке»  [930]. В другом городе сапотеков жители резали «курицу, петуха или собаку» всего один раз в год, во время урожая[931]. Употребляя в пищу мясо собаки, индейки и добытой на охоте дичи, знать уподобляла себя хищникам, и прежде всего ягуарам, которых называли tecuani («те, кто ест людей»). Употребляя в пищу плоть животных (и в том числе человека), они утверждали свое превосходство над простыми людьми, питавшимися в основном растительной пищей.

Употребление мяса было связано с ношением перьев орла и шкур крупных представителей кошачьих и псовых. Питаясь плотью и облачаясь в шкуры плотоядных, элиты отождествляли себя с хищниками. Еда и одежда служили не просто обозначением статуса. В постклассической Мексике и Южной Америке эти практики выявляли уникальность человека. Его отличительной чертой была способность к преобразованиям, о чем свидетельствуют мифы о происхождении людей, которые превратились в животных и растения. Кожа человека была чистой поверхностью, которую легко было раскрасить или одеть в шкуры, перья и ткани из хлопковых нитей и волокон агавы. Кроме того, тело человека существовало за счет растений и животных. Нагота кожи и всеядность отличали человека от остальных существ. Его исключительность была отнюдь не результатом особого устройства души и разума, как считали европейцы, а являлась следствием способности к преобразованиям.

* * *

Традиции приручения диких животных были хорошо развиты не только у жителей Амазонии и Антильских островов, но и у коренных обитателей Мезоамерики, однако здесь они развивались в ином направлении, чем