Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

в сторону, высоко подпрыгивали, они сражались». Несмотря на численное превосходство врага и перевес по оружию, пленник порой «проявлял храбрость и мужество». И все же наступал тот миг, когда он «больше ничего не делал, больше не отбивался руками, не защищался». Тогда «он не мог устоять, он терял силы, он падал на пол, он валился с ног, будто мертвый». Наконец, когда пленник был повержен, когда он «с трудом держался на ногах, ползал на четвереньках, терял сознание» или сдавался, желая лишь того, чтобы «дыхание оборвалось… чтобы он сбросил с себя ношу смерти», его «быстро хватали, быстро стискивали, прижимали к полу, клали его, распростертого, на край круглого камня». На этом работа воинов, олицетворявших собой хищников, завершалась, и они передавали свою добычу в руки жреца для совершения обряда[876].

Если роль воина сводилась к тому, чтобы схватить (tlama) добычу, то в обязанности жреца – tlamacazqui или «того, кто совершает подношения», входило кормить добычей обожествленные силы природы: солнце и землю. Верховный жрец облачался в шкуру сверххищника; по воспоминаниям старожилов Тепепулько, того, кто исполнял эту роль, «называли Старый Медведь. Было принято считать его дядей полосатого [пленного]». Дуран пишет, что он облачался в шкуру волка или, возможно, пумы. Старожилы рассказывали, что «следом за тем показывались, прибывали, приходили строем те, кто воплощал собой образ божественных сил, их представители». Ими были жрецы, одетые в наряды божеств войны, солнца и плодородия. Первым шел жрец в костюме Шипе-Тотека. Он «вскрывал [пленнику] грудь, вырывал сердце и высоко поднимал его, предлагая солнцу»[877]. Взаимозависимость между убийством, кормлением и употреблением пищи – переплетение хищничества и приручения – составляла кульминацию обряда «сдирания кожи».

За трагической минутой убийства следовало торжество кормления, воплощавшее сцены кормления солнца со страниц tonalamatl Борджиа. Старожилы помнили, что жрецы предлагали сердце солнцу и «питали им светило». Затем жрец брал полую ритуальную трость с орлиной символикой, погружал ее в грудную полость, туда, «где когда-то было сердце, и обмакивал, а правильнее сказать, целиком окунал ее в кровь», что отчасти напоминало, как сам пленный еще недавно пил пульке через соломинку. Старожилы вспоминали, что «при этом жрец говорил: “Сим он дает солнцу напиться”». Описывая весь этот ритуал, они уделяли особое внимание кормлению. Они рассказывали, как воин «смазывал кровью пленника губы каменных изваяний» через «тростниковую трубочку», чтобы они «почувствовали ее вкус»[878]. Жрецы, которые наблюдали за подношениями, внимательно следили за тем, чтобы пища из плоти и крови попала куда следует, потому что в этом заключалась вся суть ритуала. Землю тоже кормили: тело пленного воина – отныне его называли «человек-орел» – сталкивали с пирамиды, на которой высился храм, подобно тому как поступали с останками перепелок после обезглавливания. По рассказам старожилов, «его сталкивали вниз, его скидывали с лестницы. <…> Так он скатывался на террасу у подножия пирамиды». После этого тело «несли в дом, там его резали на куски, которые ели сами или дарили в знак признательности другим», причем первое подношение делалось Монтесуме, а потом многочисленным родственникам воина-захватчика. На связь между кормлением солнца и проистекающим из этого плодородием почвы указывал последующий танец жрецов с красивой провизией из кукурузы и амаранта: «связки кукурузных початков, головы койотов, слепленные из амарантовой муки, тортильи, испеченные в форме латинской буквы S, пышные рулеты в тесте из амарантовой муки, присыпанные сверху обжаренными зернами кукурузы и багряным амарантом, и стебли кукурузы с зелеными, нежными початками»[879]. И люди, и божественные силы извлекали пользу из убийства пленного и даров его тела.

Стоит особо отметить: в Мезоамерике, в отличие от Европы, представление о том, что все и вся вполне могли стать – и неизбежно становились – пищей, никак не противоречило их субъектности. Упор на уязвимость тех, кто вот-вот станет пищей, и отождествлении себя с ними был важной чертой таких обрядов. Вырвав сердце у пленного, жрецы сразу же принимались танцевать: «каждый из них брал голову одного из пленных, из полосатых; с ними они танцевали. Говорили: “Вот танцуют они с отсеченными головами”». После этого они оплакивали гибель пленных: жрец по имени Старый Медведь звался «дядей» пленного; он посвящал веревку, которая связывала убитого воина, четырем сторонам света. По рассказам старожилов, «он принимался рыдать, он принимался стонать, будто лишился кого-то из близких; он плакал о тех, кто подвергся страданиям, о тех, кто умер», подобно тому как охотники, преследуемые Руисом де Аларконом за идолопоклонство, представляли себе, что горы скорбят о смерти оленей[880]. Старожилы особо отмечали, что воину не обязательно есть плоть своего пленного» и что «он может есть плоть чужого пленного»[881]. Отношения между воином и пленным понимались как родственные, как те, что связывают охотника и его добычу в записанных Руисом де Аларконом заклинаниях. Более того, родные воинов пускались в слезы, прекрасно понимая, что их близкие легко могли оказаться на месте тех, чьи кровь и сердце скормят солнцу-орлу. И сами обряды, и сопровождавшие их слова подчеркивали взаимозаменяемость тех, кто берет в плен, и тех, кто в него попадает: поскольку воины по существу своему были равны, то одни из них скармливали солнцу других вместо себя.

Особого внимания заслуживает роль, отводимая в этих обрядах перепелке. Воссоздавая картину празднования veintena, Флорентийский кодекс и другие труды эпохи колониализма, вероятнее всего, преуменьшают то важное значение, какое отводится перепелкам в постклассических источниках. На страницах пиктографических манускриптов ñee ñubu и tonalamatl они встречаются гораздо чаще других видов животных[882]. В рукописях миштеков перепелки изображаются как одно из главных жертвоприношений наряду с копалом, табаком и благовонным огнем. Неслучайно жертвоприношению перепелки посвящена первая страница, повествующая о сотворении мира, и последняя, прославляющая исторические подвиги Восьмого Оленя. Подношения из перепелок совершали все, мужчины или женщины, жрецы или правители[883]. Изображения перепелок в обилии встречаются в рисованных и текстовых манускриптах, созданных в колониальную эпоху на основе постклассических хроник и устных рассказов о ритуалах[884]. Ученые из Тлателолько пишут про обычай «каждый день на восходе солнца убивать перепелку и совершать подношения благовоний»[885]. Хроники часто увековечивают особо знаменательные подношения, когда перепелок жертвовал какой-нибудь знатный человек. Предшественник Монтесумы, Ауисотль, в благодарность за военные успехи принес жертву, которая состояла в том числе из «многих убитых им собственноручно перепелок»[886]. Кроме того, перепелки встречаются и среди археологических находок. В грудине одного из орлов, обнаруженных в тайнике Темпло-Майор, имелось «скопление сильно раздробленных костей перепелок из птичников Монтесумы», а это свидетельствует о том, что «до погребения орел жил в неволе