Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Что удивительно в нашей революции, так это то, что республику создали с пороками. Укрепите ее на добродетелях.

Сен-Жюст заявляет в заключение, что главное, единственное средство восстановить доверие — это уменьшить массу бумажных денег в обращении и избегать выпуска новых. Наконец, возвращаясь к излюбленной теме якобинцев, к delenda Carthago Горы, он восклицает: Граждане, осмелюсь сказать, все злоупотребления будут жить, пока жив король! Завороженный догматическим тоном оратора, Конвент покрывает его речь рукоплесканиями и единогласно постановляет напечатать ее и разослать в департаменты[34].

[33]: Речь Сен-Жюста полностью находится в «Монитёре», № 336, и в «Парламентской истории», том XX.

[34]: Несколько дней спустя прения о продовольствии возобновились; именно по этому случаю Робеспьер произнес знаменитую речь, в которой обнаруживаются в зародыше современные социалистические доктрины. В каждой ее строке узнаёшь утописта, мечтателя, человека, который не справляется ни о временах, ни о местах, ни о нравах, ни о практических потребностях, ни о материальных невозможностях. Во всякой стране, где природа

Прения о продовольствии должны были продолжиться в следующие дни, когда прискорбные известия, переданные из Эр-и-Луара, вновь пробуждают в Собрании страсти, на мгновение усыпленные.

VIII

Прибыв в Шартр 28 ноября, комиссары, назначенные Конвентом для усмирения беспорядков в Эр-и-Луаре, Лекуэнт-Пюираво, Мор и Бирото, узнают, что значительное скопище вооруженных крестьян образовалось в Курвиле и готовится двинуться по дороге на Париж. Они спешат туда без эскорта, надеясь, что их красноречия будет достаточно, чтобы образумить заблудших. Они оказываются перед шестью тысячами человек, вооруженных ружьями, пиками, серпами, вилами, косами, собравшихся на поле федерации. Их первые слова выслушивают довольно спокойно, но вскоре со всех сторон кричат: Это шарлатаны, усыпители, аристократы, их надо повесить!

Бирото и Мора увлекают в одну сторону, Лекуэнт-Пюираво — в другую. Тщетно размахивают они своими шарфами, тщетно взывают к уважению, должному их священному званию представителей народа. Их бьют, их одежду разрывают; их силой ведут на рыночную площадь, взгромождают на мешки с зерном и приказывают таксировать зерно под страхом смерти. Они отказываются, вопли усиливаются; оружие, которым им угрожают, приближается к их груди, они чувствуют, что погибнут, если не уступят; они подписывают все бумаги, которые им подсовывают.

Освобожденные благодаря этой капитуляции совести, несчастные депутаты мчатся в Париж и с самого открытия заседания 30-го числа один за другим поднимаются на трибуну Конвента, чтобы рассказать о дурном обращении, жертвами которого они стали. Изумленное малой энергией, которую они проявили, и вспоминая героическое мужество мэра Этампа Симонно, проявленное несколькими месяцами ранее в сходных обстоятельствах, все Собрание ропщет. Но его гнев принимает иное направление, когда комиссары заявляют ему, что, по их мнению, эти волнения, которые по видимости имеют целью установление аграрных законов, установление цен на хлеб, снижение цены

с щедростью доставляет все нужное людям, — говорил он, — нехватка может быть приписана лишь порокам управления или самих законов... Невозможно рассматривать продукты, самые необходимые для жизни, как обычный товар... Первейшее из прав — это право жить; следовательно, первейший общественный закон — тот, что гарантирует всем членам общества средства к существованию. Все, что необходимо для сохранения пропитания людей, есть общая собственность всего общества. Лишь излишек есть индивидуальная собственность и предоставляется промышленности торговцев.

Робеспьер, далекий от того, чтобы просвещать народные массы, присваивал себе все их предрассудки и исповедовал ту невероятную теорию, что, будь они основательны или нет, законодатель должен слепо им повиноваться. Тревоги граждан, — восклицал он, — должны быть уважаемы; даже если бы предлагаемые меры не были так необходимы, как мы думаем, достаточно того, что они их желают, достаточно того, что они доказывают в их глазах вашу привязанность к их интересам, чтобы побудить вас их принять.

Речь Робеспьера была произнесена 2 декабря 1792 г. и занимает несколько столбцов № 339 «Монитёра».

арендной платы, в сущности возбуждаются религиозным фанатизмом. — Вот, — говорят они, — речи, которые мы слышали: „Мы пойдем образумить парижскую палату“, — так они называли Конвент, — „мы хотим наших священников и наши церкви“. Кюре находились среди скопища; делались частые и живые намеки на предложение, недавно внесенное Камбоном об отмене жалованья духовенству. Если одно известие об этом проекте вызывает такое брожение, судите о беспорядках, которые вызвал бы подобный декрет, будь он издан.

Как только поднимался религиозный вопрос, партии смешивались; и справа, и слева находились депутаты, готовые приписать все беды Франции волнениям, возбуждаемым неприсягнувшим и даже присягнувшим духовенством. Петион оплакивает заблуждение своих сограждан, он, по своему обыкновению, взывает к чувствительности Собрания, но всю свою строгость приберегает для фанатизма, который вновь зажигает свои факелы. Дантон жалуется на то, что по вероломству и невежеству предложение Камбона было истолковано столь странным образом; неистовый демократ проповедует терпимость и громит тех, кто, слишком проникшись доктринами современной философии, были бы способны перевернуть Францию, чтобы добиться их немедленного применения. Он разделяет их мнения, но не может одобрить их нетерпение. Народ, — говорит он, — и особенно сельский народ, не созрел для этого применения. Я не знаю иного Бога, кроме Бога вселенной, иного культа, кроме культа справедливости и свободы; но человек, обиженный судьбой, ищет возможных радостей; когда он видит, как богач предается всем вкусам, ласкает все свои желания, тогда как его собственные потребности сведены к самому строго необходимому, тогда он верит, и эта уверенность утешительна для него, он верит, что в ином мире его радости умножатся пропорционально его лишениям в этом. Оставьте ему это заблуждение... Подождите, пока у вас будут наставники нравственности, которые смогут внедрить в его душу, еще неискушенную, сознание его ошибки. До тех пор было бы варварством, было бы преступлением против нации желать отнять у народа его верования, его химеры!.. Человек полей уважает человека-утешителя, которому его юность, отрочество, старость обязаны несколькими мгновениями счастья. У несчастного нежная душа, и он особенно привязывается ко всему, что носит величественный характер. Оставьте ему его заблуждение, но просвещайте его; пусть народ не боится потерять то, что одно привязывает его к земле, когда он не держится за нее богатством. Было бы полезно, чтобы Конвент издал обращение, дабы убедить