Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

[32]: «Монитёр», № 325.

Друзья Коммуны не считают нужным отвечать на столь прозрачный намек Ревбелля, но настаивают на том, чтобы вся депутация была введена и чтобы ее оратор сам зачитал документ, который он принес. Их двойное требование удовлетворяется.

Представители народа, — говорит делегат генерального совета, — самая многочисленная часть народа, та, что совершила Революцию, та, что ее поддержит, та, что умеет любить свободу, та, что заслуживает всей заботливости законодателей, предана величайшим тревогам, жесточайшей нищете. Коалиция богатых капиталистов хочет завладеть всеми земельными и промышленными ресурсами; не довольствуясь поддержанием дороговизны продовольствия, она его портит, перерабатывая и отравляя напитки. Новая аристократия хочет возвыситься на обломках старой посредством рокового преобладания богатства...

Скупка продовольствия была одним из контрреволюционных средств бывшего короля. Людовик-предатель был также Людовиком-скупщиком; торговые дома, так называемые патриотические кассы, дома вспомоществования были в сговоре с тираном, чтобы угнетать народ, морить его голодом и вести обратно к деспотизму через нехватку продовольствия. Революция свершилась, другой не нужно. Учредительное собрание отменило ввозные пошлины. Народ должен был получить облегчение; но оно декретировало свободу торговли, и его благодеяние стало ничтожным. Система неограниченной свободы есть общественное бедствие для предметов первой необходимости. Во имя общественного спасения, законодатели, отомстите за дело человечества, издайте суровые законы против скупщиков и верните конституционным властям право таксировать предметы первой необходимости.

Грегуар, председательствующий, отвечает банальными фразами на эту петицию, которая как бы заранее узаконивает все народные движения, предлогом которым служит таксация зерна, а результатом — сжатие торговли и опустение рынков. Затем Конвент серьезно приступает к прениям о продовольствии. В этот день он заслушивает четырех ораторов: Файо (из Вандеи), Лекэнио, Валазе, Сен-Жюста. Вопреки привычкам Собрания, всех их слушают с величайшим вниманием, и они могут развить свои тезисы, не прерываемые криками противников.

Файо против свободы торговли зерном. Провозгласить ее значило бы, по его мнению, развязать руки скупщикам. Он пережевывает все общие места, которые якобинское невежество ежедневно изрекает в клубах и секциях. Он громит торговцев хлебом, он считает возвышенным проект учреждения общественных житниц. Люди, созданные народом для защиты его прав, — говорит он, — должны быть созданы особенно для того, чтобы заботиться о его нуждах; следовательно, не негоцианты зерном, а администраторы, законодатели должны быть снабженцами французов. В соответствии с этим он требует: чтобы каждый земледелец был обязан под честное слово объявить количество зерна, которым он владеет; чтобы перепись всего хлеба, существующего во Франции, была произведена заботами муниципалитетов, дистриктов и департаментов; чтобы власти были обязаны закупать зерно, которое после обследования будет признано необходимым для нужд их округа; чтобы ни один гражданин не мог покупать сверх своего потребления и потребления своей семьи.

Это был максимум 1793 года, предложенный уже в 1792 году. Это была теория государства, подменяющего собой все и вся, утопия, которую Комитету общественного спасения предстояло с помощью самого ужасающего террора попытаться установить во Франции и опыт которой должен был за несколько месяцев стоить стольких слез и стольких кровопролитий нашему несчастному отечеству.

Лекэнио, хотя и довольно близкий к Горе по своим политическим склонностям, проявляет мужество и здравый смысл, заявляя, что нехватка, опустошающая некоторые части Франции, в очень большой степени вызвана декламациями, которым предаются против так называемых скупщиков, фермеров и торговцев. Урожай этого года был в целом хорош, — говорит он, — мы его еще только начали потреблять; даже если бы он был недостаточен для нужд целого года, очевидно, что в данный момент мы находимся в реальном изобилии. Нехватка вызвана лишь отсутствием обращения. Почему хлеб не обращается? Потому что торговля парализована угрозами смерти, которые раздаются против тех, кто ею занимается. Пока торговля не будет деятельной, народ будет в нищете; а деятельной она может быть лишь при условии, что она защищена, почитаема. Честолюбцы, невежды и вероломные могут сколько угодно кричать; я говорю громко, даже если эта истина покажется парадоксом многим: я считаю человека, занимающегося торговлей хлебом, одним из благодетелей отечества. Напрасно земледелец добивался бы процветания своих урожаев, если бы излишек сверх его нужд не мог быть перевезен в города, которые его не производят, и в страны, которые в нем нуждаются. Но как эта перевозка сможет происходить, пока сама публика будет иметь неловкость препятствовать ей, стесняя и преследуя торговлю? При господстве деспотизма хлеб часто был дороже, чем сегодня; такой же нехватки не существовало, потому что хлеб, хотя и дорогой, обращался, потому что свободное обращение поддерживалось силой, потому что общественная тревога не возбуждалась повсюду так, как сегодня.

Валазе говорит примерно в том же духе, но у него, однако, просвечивает желание постоянно примешивать общественную власть ко всем этим вопросам и возлагать на нее заботу и, следовательно, ответственность за снабжение всех областей, где может ощущаться нехватка.

Речь Сен-Жюста гораздо важнее; молодой оратор, возвышаясь над вопросом момента, развивает всю экономическую систему, которую он хотел бы видеть принятой в идеальной республике, о которой он мечтает, систему, находящуюся в формальном противоречии с той, которую он позднее будет применять в Комитете общественного спасения. Став влиятельным членом правительства, мы увидим, как он отрекается от максим, которые он превозносил в начале своей карьеры. Противоречие довольно примечательное у того, кого нам всегда изображают столь же непреклонным в своих принципах, сколь непоколебимым в своих убеждениях.

Впрочем, эта речь была чрезмерно превознесена. В ней в изобилии встречается тот педантический сумбур, который является отличительной чертой красноречия молодого энтузиаста [33]. Из нее выделяются то мысли, претендующие на глубину, как эти: Народ, который не счастлив, не имеет отечества... Если мы не предотвратим полного разорения наших финансов, наша свобода пройдет, как буря, и ее торжество, как удар грома; то устарелые доктрины о поземельном налоге, уплачиваемом натурой в общественные житницы; то, наконец, признания, которые нелишне сохранить в памяти: В Париже есть тайный коршун. Что делают теперь столько людей, живших привычками богатого? Нищета совершила Революцию, нищета может ее погубить. Речь идет о том, чтобы узнать, может ли множество, жившее недавно излишествами роскоши, пороками другого класса, жить простым соотношением своих частных потребностей...