Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

духовной традиции. Франсиско де Бургоа, доминиканский монах, бегло изъяснявшийся и на миштекском, и на сапотекском языках, подробно пишет о том, с чем в XVII веке приходилось сталкиваться не только ему самому, но и другим миссионерам, и проливает свет на эти традиции[834]. Бургоа сообщает, что родители приносили младенца – «мальчика или девочку» – к духовному наставнику, которого миссионер называет «богохульным жрецом» и «служителем дьявола»[835]. Этот человек, сведущий в священном календаре – «он наизусть помнил названия каждого из дней года, каковые по их счету происходят от животных и растений», – давал ребенку имя в соответствии со знаком дня   [836]. После этого знаток календаря прокалывал вену «на ухе или под языком при помощи ногтя или осколка кости» и подносил кровь «дьяволу» (правильнее сказать, традиционному божеству), а затем обозначал «дикое животное, зверя или птицу, и оное впредь будет сопровождать ребенка, подобно ангелу-хранителю». Однако сам ребенок вступал во взаимоотношения с назначенным ему животным не сразу. «Бесчисленные заблуждения» внушались ему, лишь когда он достигал «возраста свободной воли». Наставник учил его, что «жизнь дал Бог», указывал «день, когда он родился», и подбирал ему «друга и хранителя в оном животном». Далее ребенок шел вместе с наставником совершать «жертвоприношение» – неизвестно, какое именно, но, вероятнее всего, это было очередное кровопускание. А потом «дьявол приносил ему подобное животное», и притом «настолько ручное и кроткое, что, хотя бы то был лев или змея, оно вело себя покорно», а «это вынуждало ребенка ласкать зверя и разговаривать с ним, будто он его знает». Бургоа характеризует эту традицию как «свести дружбу со зверем». По словам священнослужителя, дьявол впоследствии устраивал все так, чтобы эти «дети», которые оставались «слепы» к истинной вере, испытывали бы на себе любой «удар или рану, полученную зверем, который был их другом (amigo) и двойником (nahual)». Бургоа объясняет, откуда поучил такие сведения: «Мне довелось расспросить одного индейского мальчика о его вере», и он «призн[ался], что у него есть животное». Когда священник упрекнул мальчика за это, тот ответил: «Отец, такая уж судьба досталась мне от рождения, не я ее выбирал». Затем мальчик сказал: «С тех пор как я был совсем еще маленьким, я всегда видел подле себя этого зверя, привык есть то же, что и он, и чувствовать на себе всякую полученную им рану». Бургоа настаивает, что положение этого мальчика отнюдь не исключительное и что подобных случаев было «не счесть»[837].

В рассказе Бургоа нашли отражение его представления о демоническом воздействии и колониальные представления о nauhals, сложившиеся под влиянием европейской концепции «дружбы» со зверьми[838]. Он видел в туземце-наставнике служителя сатаны и считал действия мальчика заключением демонического «пакта». Очевидно, Бургоа воспринимал необычайно кротких животных как свидетельство дьявольского вмешательства и полагал, что только дьявол может устроить так, чтобы человек ощущал боль, испытываемую зверем, с которым его связывает «дружба». И все же есть еще одно возможное объяснение, особенно если уделить побольше внимания словам мальчика, не ограничиваться одними лишь рассуждениями Бургоа о дьяволе и поразмышлять над другими трактовками традиций приручения. Тогда вся эта история предстанет перед нами в ином свете. Мы увидим родителей мальчика, которым сообщили, что их ребенок получит в друзья животное. Они разговаривают со своим малышом о зверьке; жители округи узнают об этой взаимосвязи. Семья мальчика и их друзья ищут животное, когда гуляют по лесу, ходят на охоту или совершают дальнее странствие. Они объясняют ребенку, где гнездится животное, учат прислушиваться к движениям и звукам и различать следы. Однажды молодое животное приносят домой. Вопреки зацикленности Бургоа на дьявольщине, его рассказ позволяет нам видеть, что такие отношения воспринимались как нечто взаимное и обоюдное. Ребенка не отправляли выслеживать дикое животное и загонять его в западню. Вместо этого в нем развивали способность наблюдать и прислушиваться к тому, что его окружает, и ждать появления животного, чья «кротость» укажет на его готовность к узам дружбы. Ребенок и животное совместно едят и играют, проводя много времени в компании друг друга и вырабатывая глубокую душевную привязанность. Животное свободно в своих передвижениях, но все равно предпочитает спать в доме или же часто наведывается туда. Ребенок не просто радуется дружбе с животным – он начинает смотреть на мир его глазами, воспринимать действительность шире благодаря близкому знакомству с иным образом жизни. Такое глубокое духовное родство дает ему некоторое представление, а лучше сказать, прочувствованное знание, о том, что значит быть орлом, попугаем, оцелотом, обезьяной, гремучей змеей или кем-нибудь еще из существ. Если животное ранено, ребенок тоже чувствует боль. Их отношения не просто личные – общество наделяет их сакральным смыслом. Эти взаимоотношения тесно связаны с духовными практиками (принесенная в жертву кровь, посещение алтаря) и передачей знаний, что дополнительно усиливает полученный из них чувственный и интеллектуальный опыт. Нет никаких оснований считать, что каждому новорожденному было предопределено поддерживать теплые отношения с животным – вероятнее всего, это было лишь одно из возможных наставлений, которые жрец раздавал, опираясь на толкования календаря или на собственное восприятие ребенка и его семьи.

Наряду с этим Бургоа пишет о приручении животных на другом этапе жизненного пути. Он рассказывает о том, что произошло с одним из его коллег-миссионеров, Альфонсо де Эспинозой, который был известнен знанием «обрядов, церемоний и суеверий индейцев» в долинах и высокогорьях Оахаки и бегло говорил на языке жителей тех мест, сапотеков[839]. Как-то раз сапотек – «один из ladino (так называли тех, кто хорошо знал испанский и поддавался культурному влиянию испанцев)» – пришел сообщить, что его тесть занимается идолопоклонством[840]. Обвиняемым был «пожилой индеец, житель этого города», который «много лет назад удалился от общения с миром в чащу и жил в лесном уединении на подвластной миссии территории». Там «он вел жизнь настолько странную, что и представить невозможно», потому что «более всего на свете любил он своего ара… одну из тех больших птиц, похожих на попугаев, кои водятся в этих жарких местах». Преисполненный горечи, зять сообщил, что старик «обожа[л]» птицу, «будто она есть сам Господь Бог». Чтобы «птица жила в достатке», ему приходилось без конца работать: «сеять, жать и собирать фрукты, дабы прокормить ее». Старик всячески демонстрировал птице «свою преданность», делая ей «подношения и пуская для этого кровь из языка, из лица, из ушей, рук и других частей тела, так что в нем уже с трудом угадывался человек». Он подносил ей «благовония во время немыслимых церемоний, которые он без устали совершал»[841].

Наконец Эспинозе представилась возможность