Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

обосновался в Пинуле, в окружении мультикультурного сообщества, где в начале 1630-х годов майя, носители языков покомам и какчикель, составляли большинство, а науа меньшинство[846]. Гейдж пишет, что «куда бы [Каррильо] ни пошла, ее, по обыкновению, сопровождала утка, и когда она приходила в церковь, утка сидела у порога и ждала ее, а потом возвращалась вместе с нею домой»[847]. Однако в отличие от старика-сапотека, который пользовался поддержкой семьи и общества, Марту Каррильо презирали все соседи. По словам Гейджа, многие горожане «утверждали, что эта Марта, без сомнения, была злобной ведьмой». Они обвиняли ее в своих болезнях и завидовали ее относительному благополучию, и это притом, что она «была бедной вдовой без сыновей, кои могли бы ей помогать». Гейдж сообщает, что они воспринимали ее спутницу как еще одно подтверждение заигрываний с дьяволом: «Эта утка представлялась им ее возлюбленным дьяволом или знакомым демоном, и потому они часто напускали на нее собак, старались никак с ней не соприкасаться, а завидев ее, поскорее бежали прочь». Изначально Гейдж относился к Каррильо с сочувствием, возможно, потому, что она ходила причащаться и одаривала его деньгами и едой. Он изменил свое мнение после того, как среди принесенных ею продуктов оказалась испорченная рыба («смердела и кишела личинками»), мед («кишел червями») и яйца («одни из них протухшие, другие с мертвыми цыплятами внутри»). Заподозрив Марту в попытке навести «порчу», доминиканец перешел на сторону влиятельных членов общины и, решив «избавить город от дьявольского отродья», посадил Каррильо за решетку, где она умерла спустя два месяца[848]. На мой взгляд, читая между строк, можно увидеть, что пожилую вдову, которая без надежной опоры в лице близких родственников оказалась весьма уязвима, вероятнее всего, не любили по причинам, никак с уткой не связанным. Горожане надеялись, что им удастся убедить священнослужителя в своей правоте, если обратить его внимание на тесные отношения вдовы и птицы и вызвать у него обычную для миссионера тревогу о дьявольском вмешательстве. Этот эпизод представляет собой не только свидетельство практики приручения животных, но и еще один пример, как миссионеры – в данном случае при содействии коренных жителей, преследовавших собственные цели, – истолковывали такое приручение сквозь призму дьявольского колдовства.

Илл. 7.4. Детеныш ягуара и птенец орла, принесенные в качестве дани (правая сторона). Кодекс Зуш-Наттолл. Ок. 1200–1521. Британский музей

Феномен приручения подталкивает нас вновь отправиться в Теночтитлан и посетить ту часть дворцовых покоев, где, по рассказам Кортеса, среди прочих обитали и некогда дикие животные. Монтесума был далеко не единственным правителем в постклассической Мексике, который владел внушающими трепет зверинцами. В сцене покорения земель из Кодекса Зуш-Наттолл новообретенные подданные преподносят в подарок своему повелителю, Восьмому Оленю, детеныша ягуара и птенца орла[849]. Потомок одного из правителей Тескоко доиспанской эпохи писал о покоях, где «король содержал в изобилии всех возможных птиц, зверей, гадов и змиев, привезенных из разных частей Новой Испании». Там были пруды с рыбой, «каковая водится не в одних только морях, но и в реках с озерами», и дом для птиц за изгородью из более «2000  кипарисов». Он отмечает, что у его предка имелись все без исключения «птицы, рыбы или звери тех краев, одни живыми, а другие в виде изваяний из золота и драгоценных камней»[850]. Похоже, эта традиция сохранялась – пусть и с более скромным размахом – до самого конца XVI столетия, поскольку некоторые из сообщений Эрнандеса о ручных птицах относятся ко времени, проведенному им во «дворце» в Тескоко[851].

Содержание при дворе выловленных в дикой природе животных было неотъемлемой частью всей имперской системы ацтеков. Правители мешика, например, требовали приносить им дань живыми птицами. В сообщении, переведенном Дураном с науатля, указаны ягуары и птицы «с  великолепнейшим оперением. Одни из них были зеленые, другие красные, третьи синие; попугаи, большие и маленькие; прочие изумительные птицы красивой окраски, как, например, орлы, канюки, ястребы, перепелятники, вороны, цапли и дикие гуси»[852]. Согласно аннотированным копиям мешикских дворцовых документов колониальной эпохи (ок. 1522–1530), некоторые из городов платили дань живыми птицами: из Шилотепека, например, ко двору каждый год доставляли по десять орлов[853]. Даже с таких отдаленных северных мест, как Ошитипан, собирали по «одному орлу с каждой данью, но порой они присылали по два и даже по три, а в другой раз больше или меньше, зависимо от улова»[854]. Респондент из Икстлана в ответах на вопросы Relaciónes geográficas писал, что до прихода испанцев этот город был обязан посылать «змей, дабы ими кормили пернатых из птичника», и «много разных ценных птиц, которых [там] держали»; респондент из Тлакотальпана (Веракрус) вспоминал, что от них требовали доставлять ко двору попугаев как часть дани Монтесуме[855].

Как и во многих других аспектах, мешикские правители Теночтитлана и другие представители постклассической элиты были наследниками многовековых, если не тысячелетних традиций. Археологические находки по всей Мезоамерике свидетельствуют о многовековой истории и территориальной распространенности обычаев, связанных с содержанием диких животных в неволе[856]. Исследователи настаивают, что подобные зверинцы позволяли правящим династиям демонстрировать силу, поддерживать престиж и устрашать потенциальных врагов[857]. И хотя нет никаких сомнений, что так оно и было, это также наводит на мысль об укреплении традиций отлова и укрощения диких животных – иначе говоря, приручения в том виде, каким оно развивалось в Мезоамерике. Монтесума и другие правители желали в изобилии получать диких животных из завоеванных ими земель. Содержание таких зверинцев в пределах городского пространства отражало местную традицию отлова и приручения диких животных, которая получила очень широкое распространение.

* * *

Когда правящие элиты Мезоамерики содержали животных в неволе, они не просто распространяли местные традиции приручения, но меняли их. Одно из отличий такой формы приручения от тех, которые описывали Бургоа и Эрнандес, заключалось в том, что по меньшей мере часть из питомцев зверинца убивали. Леонардо Лопес-Лухан, Химена Чавес Бальдерас и другие археологи пришли к выводу, что «многих зверей держали живыми, чтобы потом во время церемонии принести жертву богам в священном комплексе» Темпло-Майор[858][859]. Среди большого количества найденных во время раскопок останков животных в том числе обнаружились кости двух взрослых орлов. Оба они, орел и орлица, были погребены в металлических браслетах, а грудину у орлицы украшала «перламутровая пектораль в форме кольца». Хорошее состояние костей говорит о том, что птиц «содержали в неволе» и «заботились о них со знанием дела»[860]. Такое открытие свидетельствует еще об одной важной особенности приручения в Мезоамерике, которой оно, по крайней мере