Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

я этот статус 18-го апреля 1984 года, когда меня принудительно забрали в рижский дурдом при недвусмысленном и деятельном участии КГБ Латвийской ССР. Точнее говоря, положила меня в психушку политическая полиция, то бишь, пятое управление означенного учреждения.

Сейчас, когда я пишу эти строки, с тех пор минуло десять лет. Я имею все основания засвидетельствовать, что нет зверя хуже, чем душевнобольной. Объявленный таковым человек становится в глазах окружающих вне закона, морали, сострадания и даже элементарного здравого смысла. Допустим, больная бродячая собака имеет шансы вызвать сочувствие людей и даже рассчитывать на их заботу. Проштемпелеванный психбольницей индивид не вправе надеяться уже ни на что. Возможно, это утверждение показалось вам чересчур громким и не вполне убедительным. Увы, я намерен доказать, что это правда. Читайте, пожалуйста, дальше.

По странному стечению обстоятельств я имел некоторые литературные достижения к тому дню, когда меня насильственно облачили в застиранную пижаму республиканской психбольницы. В двадцать три года издал первую книжку стихов. Ну просто понравилась рукопись поэтессе Людмиле Азаровой, работавшей редактором, и фантасту Владимиру Михайлову, возглавлявшему отдел. За что им низкий поклон от меня. Этот потрясающий успех имел место в 1980 году и сразу породил множество кривотолков, дескать, я отъявленный стукач, заодно переспавший в издательстве «Лиесма» со всеми подряд. Мои московские друзья, Леша Парщиков и Саша Еременко, пустили в ход рифмованное присловье: «Поедем в Ригу издавать книгу!» Их-то вообще почти не печатали, зато их стихи в самиздате гуляли буквально по всему земному шару.

А в 1984 году вышла моя книжка рассказов «Субботние поцелуи». Кстати говоря, к тому времени я узнал о себе, что я не только доносчик и литературный Казанова, но и впридачу алкоголик, наркоман и педераст. Сами понимаете, недоставало лишь венца всех сплетен — клейма умалишенного придурочного психа. Вот оно и воспоследовало, хотя я не гнался за лаврами П.Я. Чаадаева, да и вообще не помышлял обо всяких там лаврах.

Тот прозаический сборничек вышел в совершенно перекореженном виде. Его объем был жестко ограничен какими-то нормативами Госкомиздата, и практически половина моих тогдашних рассказов нигде не опубликована до сих пор. Когда я в 1980 году составил рукопись и отнес в издательство, она называлась «День Надежды и другие рассказы об одиночестве». Однако заглавный рассказ по цензурным соображениям выбросили, поскольку там была написана правда о том, как перемалывали судьбу деревенской девочки две военные машины, гитлеровская и сталинская.

Впрочем, я радовался, что хоть какая-никакая книжка вышла, и можно подавать заявление на прием в Союз советских писателей Латвии. Моя жена ждала ребенка, жили мы в комнате площадью 13 квадратных метров, в коммунальной квартире, а дом уже тогда нуждался в капитальном ремонте. Через Литфонд в те годы можно было практически сразу получить жилье. Гонорар же был мизерным, на заводе токарь зарабатывал столько месяца за четыре, однако я сразу почувствовал себя богачом, ибо работал всего лишь редактором в рекламном агентстве, а жена редактором в издательстве политической литературы. Кроме зарплаты я имел только изредка премиальные — то пятнадцать, а то и двадцать рублей за дипломы первой степени на всесоюзных конкурсах газетной рекламы. Но свое финансовое положение я и без всяких гонораров считал приемлемым с тех пор, как выплатил рассрочку за холодильник, и в семейном рационе появилась роскошь вроде ежедневных бутербродов с колбасой, нередко даже мясо. Поскольку в очереди за колбасой приходилось стоять не меньше часа, я всегда носил при себе в сумке книгу, и таким образом перечитал уйму всякой литературы, в том числе по психологии, психиатрии, фармакологии, нейрофизиологии, не говоря уж о квантовой механике и теории относительности. Кроме того, при мне всегда было Евангелие карманного формата.

Сами видите, при таком образе жизни меня оставалось лишь официально квалифицировать как умалишенного.

Но для начала государство выдало мне первую и, надеюсь, последнюю в моей жизни официальную награду. Некто Б.Пастухов, в девичестве главный комсомольский вождь, а затем председатель Госкомиздата всея СССР, объявил с высокой трибуны, что в Риге напечатали весьма вредную книжку Н.Гуданца, полную мистицизма и пессимизма, под названием «Субботние поцелуи». Я счел это за большую честь и возрадовался, как школьник, который разбил окно в ненавистной учительской, взят крепкими пальцами за ухо и триумфально шествует в кабинет директора.

Не то, чтобы я боролся с советской действительностью, вовсе нет. Я ее настолько в упор видеть не хотел, что в стихах и прозе подчеркнуто выстраивал иную, реальность, тоже трагичную, но от нее по крайней мере не тошнило. Сначала, к моему полному изумлению, меня стали печатать. Потом спохватились и стали затаптывать. Полагаю, в обоих случаях перегнули палку, придав мне гораздо больше значения, чем я заслуживаю.

На партсобрании в издательстве попытались выпороть сотрудников, причастных к выходу моей книги. Те отказались каяться и с обезоруживающей наивностью заявили, что не видят ничего ужасного ни в содержании книги, ни в официальной реакции Москвы.

Позже редактор книги сказала мне страшным шепотом в коридоре, что мою фамилию занесли в «черный список» Госкомиздата, и впредь ни одна моя книга на территории Советского Союза не будет напечатана. Я не испугался и не приуныл, хотя нормальный человек на моем месте наверняка содрогнулся бы.

В те далекие дни у меня были готовы еще две рукописи, одобренные издательством и включенные в перспективный план. Узнал я об этом от знакомого латышского поэта, который решил обрадовать меня, случайно встретив на улице, затащил в отдел культуры ЦК комсомола и показал ротапринтную брошюру «Лиесмы», где значились мой сборник стихов «Голубиная книга» и роман «По дороге в Осень». До сих пор тот роман не опубликован, зато я имел время переработать его пять раз, причем каждый из вариантов отличался в лучшую сторону.

На конец первого полугодия была назначена приемная комиссия Союза писателей, я оформил все бумаги для вступления и, дабы скрасить ожидание, писал фантастический роман, первый из задуманной саги «Покинутые во Вселенной», а чтобы завершить ее, по моим расчетам, не хватило бы и двух писательских жизней. Поскольку я предпочитал писать ежедневно, моим рабочим кабинетом служила коммунальная кухня по ночам. Вечерами возился с грудным сыном, которого обожал до умопомрачения. Перед сном стирал пеленки, поскольку днем горячая вода не доходила до нашего этажа. Днем, в рекламной редакции, вел административную битву с начальником, который вдруг начал сживать меня со света и гнать в три шеи с работы. Пять лет мы с начальником души не чаяли друг в друге, а тут вдруг он стал просто хамом и педантичным зверем,