Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

предшественников оказали мощное воздействие на восприятие, что особенно ярко проявилось в таксономической структуре «Благ земных». Подобно «Естественной истории» Плиния и Hortus sanitates, природа здесь была разделена на растения, животных и минералы. Животные же, в свою очередь, распределялись по группам в соответствии со средой обитания. Плиний предусмотрел для этого четыре части: о сухопутных животных, обитателях морей, птицах и отдельная «книга» о насекомых, а в Hortus sanitatis насекомые вошли в раздел о животных суши, поэтому частей было только три[790]. Применение той же схемы в «Благах земных» показывает, насколько глубоким было проникновение и влияние классических представлений о природе, распространенных в Средние века по всей Европе и в Средиземноморском регионе. Импульс к разбивке на обособленные категории противоречил природным космограммам, призванным раскрыть взаимосвязь земли, растений и животных, а не показать отличия между ними.

И все же классифицирующая сила европейских энциклопедических традиций не сумела положить конец тем знаниям и этосу, которые родились благодаря моделям взаимодействия, характерным для коренных жителей Америки[791]. Главенство хищничества ощущается во всем и явно прослеживается в самих статьях[792]. Даже когда об отлове не говорится напрямую, понятно, что на многих животных охотились из-за их мяса, перьев или шкур, из которых потом готовили пищу, делали лекарства или шили одежду. Кролики «приятны на вкус, питательны, целебны, превосходны», а олени «вкусны, питательны и съедобны»[793]. Хвост опоссума рекомендовано использовать для ускорения родов или в качестве лекарства от запоров   [794]. Некоторые из животных описаны не только, а порой и вовсе не как добыча, а как хищники. Грозные ягуары и гремучие змеи сами видят в людях добычу, а вместе с ними и змея aueyactli («очень большая и толстая, как бревно»), которая «кусает, наносит удары; она обвивает тело жертвы и проглатывает ее целиком. Она поджидает добычу на дороге. <…> И если от нее удается вырваться, если удается освободиться, она бросается в погоню, настигает снова»[795].

Статьи в «Благах земных» свидетельствуют о сохранности не только традиционных охотничьих практик, но и этоса интерсубъективности и обоюдности, ставшего следствием свойственного коренным народам хищничества. По примеру предания о Шиунеле и Мимиче авторы фокусируют внимание на субъектности жертвы и повествуют о событиях охоты с точки зрения животного. Попав в западню, опоссум «кричит, он плачет, на глазах у него выступают настоящие слезы, особенно если его поймали с детенышами. Он сокрушается о них, и на глазах у него выступают настоящие слезы»[796]. Статья, посвященная ягуару (ocelotl), представляет его одновременно добычей и хищником и описывает охоту не только от лица человека, но и в восприятии самой кошки:

«Когда [ягуар] видит охотника, когда он сталкивается с ним, когда приближается к нему, то не бежит, не пытается спастись. Он просто садится и смотрит на него. Он устраивается поудобнее; он совсем не прячется, этот ocelotl. Потом он принимается шипеть, стараясь своим дыханием лишить охотника мужества, повергнуть его в ужас. Тогда охотник начинает запускать в него стрелы. Лесной тростник, стрелу, пущенную охотником, ocelotl без труда ловит лапами. Он разгрызает ее зубами. Он подминает ее под себя, рыча, фыркая и издавая гортанные звуки. <…> А у охотников есть свой счет (и свой обычай) стрелять всего лишь четыре раза. Если охотник выпустил все четыре стрелы, то он [все равно что] мертв. После этого ocelotl готовится к броску: он потягивается, зевает, встряхивается и приходит в движение; он чистится. Он вылизывается. А затем припадает к земле, совершает прыжок и летит по воздуху. Если охотник находится в 15 и даже в 10 пядях от него, [ягуар] его настигнет. Стоит зверю оттолкнуться от земли и стремглав полететь вперед так, что ветер заиграет шерстинками, и охотнику конец – он съеден»[797].

Помимо этого, характерная для европейской классической традиции система классификации не лишила мезоамериканскую экологическую географию ее формирующего потенциала. Если в Hortus sanitatis и в «Естественной истории» Плиния первыми идут разделы, посвященные обитателям суши, то в рукописи «Благ земных» начала 1560-х описания животных размещены произвольно в соответствии с вертикальной структурой космограмм. Первая группа включает птиц – жителей полога леса, – следом за которыми последовательно идут разделы об обитателях поверхности земли, водных глубин и подземного царства[798]. Что примечательно, статьи о сухопутных птицах, таких как индейки и перепелки, следуют после описаний тех пернатых, которые живут в кронах деревьев. Поставив таких птиц в конец, авторы-науа тем самым размещали их поближе к другим четвероногим обитателям суши и этим достигали компромисса, который позволял примирить европейский и мезоамериканский подходы к классификации. Характерная для космограммы таксономия на основе биома тоже прослеживается в разделе о пернатых: птицы сгруппированы по принципу, в какой из сторон света – на востоке, юге, западе или севере – живет птица, а после идут те из них, кто не соответствует этой схеме. Раздел, посвященный пернатым, как и положено, открывает зеленая птица, высоко почитаемая за свое переливчатое, «драгоценное оперение» – quetzaltotol (квезаль), который на космограмме восседает на дереве востока[799]. Далее авторы описывают других птиц с «драгоценным оперением» и среди них разные виды попугаев – все они ассоциируются с югом, с цветущей природой тропиков[800]. Затем следуют виды колибри и водоплавающей дичи – это все птицы запада[801]. И наконец подходит очередь пернатых хищников – типичных птиц севера[802]. Таксономия науа проявляется и в том, что касается змей. У Плиния и в средневековых энциклопедиях «змии» отнесены к обитателям суши. А в «Благах земных» статьи о змеях распределены между разделами о жителях водоемов и недр земли, и в обоих случаях им отведены первые места, что говорит о статусе наиболее созидательных персонажей мезоамериканской космологии[803].

Нет необходимости выбирать, что же именно служило наибольшим вдохновением для ученых-науа из колледжа в Тлателолько: европейская или мезоамериканская традиция. «Блага земные» невозможно рассматривать вне контекста культур колонистов и коренных жителей, поскольку этот труд создавался под их воздействием и поэтому весьма многим обязан и европейской, и мезоамериканской эпистемологии. Стремление разделить мир посредством схематичных организаций материала на независимые, обособленные и изолированные единства животных, растений и минералов составляет основу тысячелетней европейской и средиземноморской традиции и противостоит целостному видению всеобщей созависимости, которое передано в самих космограммах и в традициях посвященных солнцу празднеств, проводимых по всей территории постклассической Мексики. И все же такая схематичность не стала преградой для свойственных коренным народам представлений о созависимости и субъектности всего живого, как и для всех прочих ценностей, поддерживаемых, а возможно, даже заложенных хищничеством и приручением. Местные авторы нашли способ свести европейскую традицию с концепциями и категориями собственной культуры