Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

на уровне таксономии, определения и даже синтаксиса. Средневековые энциклопедии оказали влияние на свойственные культуре Мезоамерики представления, а те, в свою очередь, преобразили своим содержанием характерные для Европы жанры и понятия, связанные с естественной историей. Ученые-науа избирательно пользовались европейскими энциклопедическими традициями и трудами по естественной истории, извлекая из них то, что перекликалось бы с представлениями коренного населения об окружающем мире.

7. Еда и едоки

Теночтитлан, город мешика, столица растущей империи, ослепил своим великолепием испанцев, которые прибыли туда в 1519 году. Эрнан Кортес восхищался его сияющей белизной, упорядоченностью городской планировки, потрясающим великолепием храмов, роскошью дворцов и пышностью изысканных ритуалов. Но даже среди всех этих внушительных зрелищ животные Теночтитлана занимали особое место. В письме к императору Карлу V Кортес подробно рассказывает о головокружительном изобилии некогда диких животных, которые жили в неволе в специально отведенных для этого помещениях дворца. В одном из строений размещались одни лишь хищники. Здесь им отводились «особо просторные залы с низким потолком, где повсюду стояли большие клетки» со «львами [пумами], тиграми [ягуарами], волками, лисами и кошками разных видов, и всех их было помногу». Хищные птицы – «от ястреба-перепелятника до орла, в том числе все птицы, какие водятся в Испании, и многие из тех, каких там никогда не видывали», – жили в других помещениях, сконструированных так, чтобы обеспечить пернатым защиту от дождя и в то же время оставить им место, где «они могли бы греться на солнце и пребывать на воздухе». В другом дворце было «десять прудов, где содержались все виды водоплавающих птиц, какие водятся в этих краях во всем их множестве и разнообразии, и все ручные; и для тех птиц, что живут в море, были соленые пруды, а для тех, что в реке, пресные». Конкистадор отмечает, что за этими животными ухаживали с особой заботой. Для ухода за ними требовалось свыше 500 служителей. Больших кошек и хищных птиц кормили «курицей вдоволь», а «каждому виду птиц давали тот корм, какой им годится по природе», поэтому «одних кормили рыбой, других червяками, третьих же кукурузой либо иным зерном»[804].

Для Кортеса и других конкистадоров, которые видели, как, трепеща, мерцают крылья бесчисленных птиц, и слышали, как грозно рычат большие кошки, эти зверинцы представлялись свидетельством развитой придворной культуры мешика, и она вполне могла соперничать с европейской. Если богатство ресурсов и изобретательность, затраченные на кормление содержащихся в неволе животных, вызвали у Кортеса восторг, то другой вид кормления произвел на европейца совершенно иное впечатление, повергнув в ужас. Кортес, как и другие конкистадоры, с отвращением пишет о человеческих «жертвоприношениях», которые составляли часть ритуальной жизни Теночтитлана. Он с гордостью сообщает Карлу V, что, обретя контроль над городом, очистил «святилища, измазанные кровью людей, коих они приносили в жертву», «запретил им убивать все живое ради подношений идолам, как они были к тому привычны», и заявил, «что за время своего пребывания в городе ни разу не видел, чтобы кого-нибудь убили или принесли в жертву»[805]. Ни сам Кортес, ни миссионеры, часто писавшие о подобных обрядах, не могли себе представить, что принесение в жертву людей и животных, как, впрочем, и содержание их в неволе представляет собой разновидность приручения в его мезоамериканской версии. Такое недопонимание имело далекоидущие последствия и сказалось на том, каким образом и в каком объеме эти традиции и верования пережили колониальное правление. Кроме того, эти ложные представления оказали в дальнейшем влияние на научную мысль, затмив собой феномен приручения. Иудеохристианские и современные социально-теоретические концепции жертвы заслонили собой кормление как основополагающий акт приручения. Если внимательно присмотреться к мезоамериканским традициям приручения, то обнаруживается ущербность положения о том, что одомашнивание и жертвоприношение можно считать универсальными категориями всех времен и народов.

* * *

И в Южной Америке, и на Антильских островах язык колониальной эпохи отражал концептуальную значимость обычаев приручения для всех жителей Мезоамерики. В 1555 и 1571 годах ученый и священнослужитель Алонсо де Молина опубликовал науатль-испанские словари, где отображалась обширная лексика, связанная с приручением. Среди понятий были такие, как tlacacihiutia («приручить животное» или «приручить кого-нибудь»), tlacaciuiltia («приручить другого»), tlatlacacihuitilli («ручное животное» или «существо, прирученное таким образом»), tlatlacacihuitiliztli («приручение подобным способом»), tlatlacacihuitiani («тот, кто приручает диких»)[806]. Все эти слова образованы от глагола tlacaciui («быть прирученным»), в состав которого входит существительное tlaca («человек»). Ученый-иезуит Антонио де Ринкон так писал об этой лексике в своем труде 1595 года о языке науатль Arte Mexicana («Искусство Мексики»): «Есть несколько глаголов, которые оканчиваются на ciui, что означает вести себя в соответствии со значением того существительного, к которому такое окончание добавлено». Далее он переводил глагол tlacaciui как «стать человеком» (humanarse) и «стать ручным» (amansarse)[807]. Что примечательно, данное Ринконом определение показывает семантическое сходство между поведением и становлением, приручением и очеловечиванием. Это наводит на мысль о примечательном пересечении понятий iegue (о нем подробно рассказывалось в главе 5) и tlacaciui – иными славами, быть человеком – это прежде всего быть ручным, и, исходя из этой концепции, человека следует понимать как социально сформированного субъекта, а не как биологически рожденного homo sapiens. В составленных при колониализме словарях сапотекского и миштекского языков тоже прослеживается идея о важности приручения. Опубликованный в 1578 году испано-сапотекский словарь доминиканского монаха Хуана де Кордовы содержит следующие понятия: «приручить дикого» (amansar lo fiero – tocóchelachia), «приручить диких животных» (amansar animales zahareños – tococitéea) и «тот, кто приручает» (amansador – huecoçálaclahi)[808]. По словам Мишеля Удейка, корень lachi в языке сапотеков означает «источник эмоций». Отсюда следует, что у сапотеков связанные с приручением понятия содержат идею об ослаблении сильных эмоций[809]. И хотя у сапотеков эта лексика следует иной лингвистической логике, чем в науатле, их объединяет то, что этот процесс повышает способность приручаемого поддерживать отношения с окружающими.

Главы о животных в составленной учеными из Тлателолько рукописи «Благ земных» дают еще более полное представление о том, чем приручение являлось для самих науа. В нескольких статьях о пернатых даются такие примеры tlacaciui, как «молодой желтоголовый попугай (toznene), которого «поймали, чтобы приручить», и красный ара, который «поддается приручению»[810]. Некоторые из статей содержат дополнительные сведения, уделяя особое внимание тому, как общаться с животным и чем его кормить. Так, в статье о cuitlacochin – птице с длинными ногами, изогнутым клювом и пепельно-серым оперением, – авторы пишут, что она «поддается приручению» и «обучению» благодаря говорливости, а название такое она получила за свою вокализацию: «cuitlacoch, cuitlacotch, tarati, tarat, tatatati, titiriti, tiriti»[811]. «Белогрудого попугая» (cocho) авторы описывают как «певуна, неустанного певуна, болтуна, говоруна, подражателя, имитатора, готового отвечать вам