Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

спешит вознаградить марсельцев за труд, который они взяли на себя, ниспровергая конституцию, и дать им средства оставаться в Париже столько, сколько демагогии будет угодно их удерживать для завершения её дела политического и социального разрушения.

Нужно также отомстить магистратам, осмелившимся исполнить свой долг, ведя следствие о событиях 20 июня, и чьих приказов о приводе некоторые представители могли одно мгновение опасаться. Собрание, не колеблясь, распускает мировых судей[51], законно избранных гражданами каждой секции, и приказывает немедленно произвести их переизбрание или замену.

Нужно, наконец, подумать о «братьях и друзьях», стонущих в тюрьмах аристократии. Знаменитый Сент-Юрюж, спутник Сантера 20 июня, уже месяц содержался в Перонне за клеветы на Люкнера и других генералов; срочный доклад законодательного комитета приказывает немедленно освободить его и поручает комитету рассмотреть поведение мирового судьи, осмелившегося посягнуть на свободу столь почтенного гражданина.

XI

Некоторые эпизоды заседания 10 августа были ловко использованы ультрареволюционными писателями, которые взяли их как повод без меры превозносить великодушие и бескорыстие победоносной черни. Мы не хотим обойти их молчанием, но остережёмся приписывать им то значение, которого они в действительности не имели, но которое само Собрание в своей слабости старалось им придать, когда приказало своим секретарям собрать акты добродетели, ознаменовавшие достопамятный день 10 августа, и составить из них краткое изложение для рассылки по департаментам.

Ах! если бы нужно было собрать все преступления, все отвратительные деяния, совершённые в этот день, у секретарей Собрания не хватило бы сил. Пока виноторговец по имени Клеманс приводит к решётке спасённого им швейцарца, с чувством обнимает его и падает в обморок от умиления; пока ценные предметы кладутся на стол председателя гражданами, которые берут в них расписки и велят вписать свои имена в протокол, — сколько сцен убийства, сколько хищений нам пришлось бы рассказать, если бы мы захотели войти во все подробности, открываемые официальными документами!

Вскоре после того, как Клеманс закончил свою патетическую речь, снова раздаются крики мести против швейцарцев, этих убийц народа. Депутат Буаро сообщает, что народный отряд только что отправился с пушками в Курбевуа, где немногие гвардейцы, оставшиеся в своих казармах, подвергаются величайшей опасности. Правда, объявляют, что король послал запретить швейцарцам пользоваться оружием; но податель королевского приказа только что был арестован на Елисейских Полях в ту минуту, когда направлялся в Курбевуа, и приведён в Собрание, потому что бумага, подписанная Людовиком XVI, не контрасигнована министром и не датирована. Собрание уполномочивает своего председателя отдать распоряжения, чтобы податель письма мог продолжать путь.

Пока ищут министра, чтобы контрасигновать приказ короля, один национальный гвардеец восклицает у решётки: «Я здесь на посту; я слышу ружейные выстрелы; я взываю к вашему человеколюбию». — «Речь идёт о спасении людей, — добавляет Шерон, — назначим комиссаров, чтобы пойти говорить с народом».

Комиссары секций приказали привести в ратушу пленных, помещённых у Фейянов. Первый отряд из шестидесяти — восьмидесяти разоружённых солдат направляется к Гревской площади; по дороге несчастных безжалостно убивают. Тем временем других пленных швейцарцев ведут в комитет секции Руль. Помещение вскоре оказывается слишком тесным, чтобы вместить их. Командир батальона Удан пытается перевести их в казарму на Зелёной улице, а оттуда в ратушу, но чернь собирается, вырывает их у конвоя и режет[52].

После убийств массовых расскажем ли мы об убийствах одиночных? Ограничимся упоминанием о двух самых значительных.

Командир Карль, долгое время бывший начальником батальона национальной гвардии (секция Генриха IV) и перешедший в том же чине в парижскую жандармерию, был одним из офицеров, проявивших наибольшую решимость 20 июня. Почти весь день 10 августа он оставался у дверей ложи «Логографа», оберегая жизнь королевской семьи; вдруг его вызывают из зала, увлекают к Вандомской площади и убивают[53].

Г-н де Клермон-Тоннер, один из самых выдающихся членов Учредительного собрания, в то время как он спокойно проходит по улице, указывается ярости черни — одни говорят, одним из его слуг, другие — мясником с рынка улицы Севр. Против него не могли привести никакой вины; уже два года он был в стороне от общественных дел; но кричат: «Аристократ! друг короля!» Его хватают, волочат по грязи. Напрасно он просит отвести его в секцию Круа-Руж; его не слушают, осыпают оскорблениями, убивают, разрывают на части[54].

XII

Протоколы и отчёты показывают нам в течение всего дня 10 августа граждан, приходящих к решётке Собрания приносить драгоценности, деньги и ценные вещи, найденные в Тюильри. Ежеминутно совещания прерываются благодарностями, которые председатель приносит им от имени нации. Но если внимательно прочесть самые речи этих добрых людей, ясно видно, что пока они совершают акты честности, другие совершают акты хищения[55]. Один из подателей говорит: «Во дворце происходят большие грабежи»[56]. Второй добавляет: «Было бы крайне необходимо послать комиссаров и стражу, чтобы помешать грабежу». Их едва слушают и не принимают никаких мер. Королевский казначей, желающий обезопасить свою ответственность, представляет дубликат описи находившихся у него утром вещей[57]; его принимают весьма дурно. Собрание явно не желает принимать на себя заботу о ценных предметах; оно приглашает тех, кто их приносит, обращаться скорее к коммуне, чем к нему; наконец, оно издаёт следующий декрет:

«Национальное собрание, декретировав срочность, декретирует, что деньги, мебель, вещи и драгоценности, которые могут быть собраны в Тюильри, будут переданы муниципалитету, который распорядится ими согласно законам».

С этих пор течение меняет направление; то, что может быть спасено от грабежа, уходит в руки тех, кто захватил ратушу; руки эти не все были чисты, как мы увидим впоследствии, и часть спасённых сначала вещей стала предметом растрат, которые, будучи произведены более искусно, не оставили никаких следов в протоколах.

Именно повстанческой коммуне Национальное собрание поручило также потушить пожар, зажжённый в Тюильри. Огонь уже пожрал две великолепные конюшни конной гвардии, все строения дворов, дом губернатора дворца, девятьсот туазов лачуг, развалин и домов; уже пламя охватывало павильоны Марсан и Флор, грозя перекинуться на квартал Сент-Оноре. Новая коммуна не ответила на обращённый к ней призыв; у неё были дела поважнее, чем мешать разрушению дворца тирана.

Поэтому снова приходят предупредить Собрание о распространении пожара, и его председатель отдаёт приказы пожарным, посылая одновременно новое уведомление муниципалитету и комиссарам секций[58]. Но пожарные вскоре объявляют, что им невозможно действовать: в них стреляют, им грозят, что бросят в огонь. Депутаты, пользовавшиеся всей народной благосклонностью, — Мерлен, Лекуэнтр, Калон — смешиваются с толпой, доказывают ей, что Тюильри — национальная собственность; но говорят напрасно. Шабо, посетивший место пожара, сообщает, что необходимо остановить его распространение, и предлагает поручить эту заботу патриоту Паллуа, который, по его словам, «весьма способен своим талантом и своей гражданственностью оказать услуги»[59].

Немного времени спустя три делегата приходят от имени