Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

— Чего? Я безоружен: разве делают зло тому, кто сам не может его сделать?

— Ну, ты славный м...; но тебе здесь не место; другие, менее рассудительные, могут смешать тебя с остальными. Куда ты хочешь идти?

— В Люксембург.

— Идём, следуй за мной и ничего не бойся.

Повстанец заставляет толпу расступиться перед ним и Лемонье, беспрестанно крича:

«Товарищи, пропустите этого человека; это врач короля, но он не боится; это славный м...!»[35]

Принцесса де Тарент, юная Полина де Турзель, госпожи де Суси, де Женесту, де Сен-Брис, Тибо, Террас, Лемуан, Базир и другие дамы, состоявшие при королеве, при детях Франции, при принцессе Елизавете и принцессе де Ламбаль, не смогли сопровождать королевскую семью в Собрание и после её ухода спустились в апартаменты королевы, в нижнем этаже. При шуме перестрелки они закрыли ставни; но темнота, в которой они находятся, могла бы увеличить их опасность; они придумывают зажечь свечи люстры и канделябров; едва они заканчивают эти приготовления к обороне вполне невинной, как захватчики приходят и выламывают дверь. Внезапный переход от дневного света к этому искусственному освещению удивляет их; эти тысячи огней, ещё отражаемые зеркалами салона, ослепляют их; они отступают в изумлении. Самые мужественные из дам пользуются этим, чтобы заговорить с первыми захватчиками. Те проникаются жалостью и обещают вывести их целыми и невредимыми из дворца. Они сдержали слово[36].

Госпожа Кампан была разлучена со своими спутницами и находилась в антресолях с двумя горничными и одним из гайдуков королевы. Толпа вооружённых людей бросается на него и убивает; хотят убить и женщин, но те падают к их ногам; госпожу Кампан хватают сзади. Вдруг снизу лестницы раздаётся голос марсельца:

«Что вы там делаете наверху?»

— А? — отвечает убийца, уже занёсший саблю...

— Женщин не убивают!

— Ну так вставай, негодница, нация тебя милует![37]

Этот крик человечности: «женщин не убивают!» — ещё немного слушали в сентябрьские дни убийцы, пощадившие почти всех женщин; его уже не слышал в 1793 году революционный трибунал, отправлявший их телегами на гильотину. Этот призыв к тому, что должно было бы быть самым святым в мире, обозначает ослаблением откликов, которые он встречал, три фазы господства Террора.

Конечно, если бы захватчики встретили тех, кого якобинцы давно обрекали народной мести под именем «рыцарей кинжала», они перерезали бы их до последнего, как это сделали со всеми мужчинами, вооружёнными или безоружными, ранеными или нет, которых нашли внутри дворца.

Но из двухсот дворян, проведших ночь в Тюильри, большинство, как мы видели выше, сумело либо присоединиться к королю у Фейянов, либо ускользнуть через сад, согласно совету, данному им Рёдерером.

Однако некоторые из них и около пятидесяти национальных гвардейцев приняли участие в бою. Когда швейцарцы услышали призыв барабана и спустились к входу в сад, чтобы построиться в колонны, эти бойцы не последовали за ними, и по причине весьма простой: дисциплинированный отряд, который должен мирно вернуться в свою казарму, не может принимать никого в свои ряды. Поэтому им пришлось думать об отступлении с другой стороны, и они направились напрямик через большие апартаменты к галерее Лувра; там они присоединили к себе нескольких солдат, которым было поручено охранять пролом, сделанный в полу галереи, чтобы помешать нападающим проникнуть этим путём; они перешли пролом по доскам и беспрепятственно достигли конца галереи; по лестнице Екатерины Медичи им удалось выбраться на улицы, соседние с Лувром, откуда они смогли рассеяться неузнанными[38].

VII

Но пока последние защитники Тюильри гибнут на площади Людовика XV или бегут по лестнице Медичи, пока негодяи упиваются вином, грабежом и убийствами в древнем дворце королей, пора вернуться в Национальное собрание, где решается судьба самой королевской власти.

Законодательное собрание почувствовало с первых же минут, что удар, нанесённый из ратуши и только что повергший к его ногам несчастного Людовика XVI, был направлен и против него самого, как и против королевской власти. В тот самый час, когда перестаёт греметь канонада, оно замечает, что если по видимости оно торжествует, то в действительности оно порабощено. От Конституции не осталось никого, кроме него; оно, кажется, сосредоточивает в своих руках все власти; и, однако, далёкое от того, чтобы говорить как суверен, оно считает себя обязанным щадить мятеж, смиренно склоняться перед восстанием.

Вот приходит депутация, которую наконец посылают ему комиссары, силой водворившиеся на место истинных представителей коммуны, тех самых, чьи незаконные постановления несколько часов назад один мужественный депутат предлагал отменить. Депутация немедленно допускается к решётке по требованию Базира. Югенен на мгновение покинул председательство в повстанческой коммуне, чтобы нагло диктовать свои желания представителям нации:

«Это новые магистраты народа предстают перед вашей решёткой. Обстоятельства повелели наше избрание; наш патриотизм сделает нас его достойными. Законодатели, мы пришли сюда, во имя народа, согласовать с вами меры для общественного спасения; Петион, Манюэль, Дантон по-прежнему наши коллеги, Сантер стоит во главе вооружённой силы...

Народ, посылающий нас к вам, поручил нам объявить вам, что он вновь облекает вас своим доверием; но он поручил нам в то же время объявить вам, что судьёй чрезвычайных мер, к которым его привели необходимость и сопротивление угнетению, он может признать лишь французский народ, ВАШЕГО и нашего ГОСУДАРЯ, собранный в своих первичных собраниях»[39].

Председатель Гюаде отвечает:

«Господа, верные своему долгу, представители народа будут до смерти поддерживать свободу и равенство. Вы пожелали сами отправиться туда, где опасность была всего больше; эти чувства делают вам честь; Собрание рукоплещет вашему усердию; оно может видеть в вас лишь добрых граждан, ревнующих о возвращении мира, спокойствия и порядка... Собрание приглашает вас вернуться НА ВАШ ПОСТ, ибо вы, быть может, сочли бы в эту минуту оскорблением, если бы вас пригласили остаться на заседании».

Здесь председатель прерывает себя, чтобы прочитать просителям декреты, изданные с утра; затем сам заклинает их представить их народу.

Один из членов депутации, Леонар Бурдон, в свою очередь берёт слово не для того, чтобы поблагодарить представителей народа за в некотором роде братский приём, которым они только что почтили, бесчестя самих себя, узурпаторов коммуны, но чтобы перед лицом Франции и всего мира сделать законодательную власть сообщницей их узурпации.

«Народ Парижа, — говорит он, — боится клеветы. Мы просим вас соблаговолить позволить нам принести завтра на ваш стол протокол этого достопамятного дня, чтобы разослать его сорока четырём тысячам муниципалитетов».

Раздаются рукоплескания; председатель возобновляет свои настояния о даровании свободы Петиону, ибо Собрание, при всём своём суверенитете, не осмеливается снять запрет, которым заперт в здании мэрии магистрат, которого сами вожди восстания заявляют о желании сохранить во главе себя.

«Вы говорили нам о Петионе, — восклицает Гюаде, — но Петион заперт в своём доме.