Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

малейшего исполнения; но он замечает, что прежде всего необходимо объявить, что нынешнее министерство потеряло доверие нации. Базир требует немедленно наложить печати на личные бумаги сменяемых министров. Вскоре идут дальше: опасаются, что в истёкшую ночь агенты короля могли отправить какую-нибудь прокламацию в сухопутные и морские армии. Чтобы связать их ответственностью, им дают подписать формальное заявление, что этого не было[44]. После чего их берут под стражу.

Военный министр д'Абанкур обвиняется монтаньярами в том, что он причина кровавого столкновения, только что происшедшего в Тюильри; это он, говорят, удержал швейцарцев в Париже, тогда как декрет Собрания отсылал их прочь от столицы; его предают суду декретом об обвинении и немедленно отправляют в тюрьмы верховного суда в Орлеане.

Пока арестовывают последних министров монархии[45], приступают к избранию первых министров республики. Объявляют, что для министерств внутренних дел, финансов и военного нет надобности следовать способу, определённому декретом, принятым часом ранее, но что Ролан, Клавьер и Серван, которые, согласно торжественному заявлению от 13 июня, унесли с собой сожаления нации, будут возвращены на свои места возгласами одобрения. Трёх же остальных избирают баллотировкой. Из 284 голосовавших Дантон получил 222 голоса на пост министра юстиции; Монж — 154 на пост морского министра, а Лебрен — 109 на пост министра иностранных дел[46].

284 голосовавших из 749 членов, составлявших Собрание, из 680, участвовавших двумя днями ранее в голосовании, оправдавшем Лафайета, — вот до чего низведено представительство французского народа. Собрание, прореженное страхом или отвращением, узурпаторская коммуна, назначившая сама себя, — таковы верховные вершители судеб нашего отечества. Что касается восьмидесяти двух остальных департаментов, которые часто выражали желания, благоприятные сохранению Конституции 1791 года, и послали в Законодательное собрание значительное большинство для её поддержки, о них нет даже и речи.

Один лишь Верньо, скажем к его чести, осмеливается в эту минуту восстать против тирании парижского народа, чьё имя призывает у решётки всякий оратор, требуя немедленного низложения Людовика XVI.

«Представители народа, — восклицает он, — сделали всё, что позволяла им Конституция, назначив Национальный Конвент и произнеся временное отрешение, пока Конвент, облечённый полнотой власти, которую может дать лишь суверенный народ, не вынесет решения. Граждане, находящиеся у решётки, отлично знают, что Париж — лишь часть империи; они отлично знают, что представители народа были бы недостойны самого доверия, которое они только что пришли им выразить в храме свободы, если бы были способны проголосовать по слабости за меру, произнести которую закон их не уполномочивает. Народ может заблуждаться, но он добр, он всегда признаёт истину, когда ему её показывают. Я надеюсь, что просители употребят всё влияние, которое доверие их сограждан дало им на них, чтобы побудить их оставаться спокойными, уважать убежище представителей народа... Я требую, чтобы, оказывая им почести заседания, их пригласили пойти отчитаться перед народом о том, что они слышали от представителей, одушевлённых лишь любовью к народу и свободе».

«Граждане, — говорит в свою очередь председатель (Жансонне), — доверяйте вашим представителям... идите и несите вашим согражданам слова, которые вы только что слышали»[47].

Постоянной заботой Собрания было в самом деле доводить до масс декреты, которые оно не переставало издавать; это один из самых показательных и, однако, наименее отмеченных фактов дня 10 августа. Можно подумать, читая его протокол, что Законодательное собрание было заперто в тесной тюрьме, откуда оно лишь с трудом могло сообщаться с огромной толпой, запрудившей подступы к залу его заседаний.

Окружила ли его повстанческая коммуна невидимой стражей? Парализовало ли мгновенное разрушение всех колёс административной машины обычную передачу декретов? Хотел ли каждый, на случай внезапного поворота, уклониться от ответственности за деяния этого дня? Невозможно определить долю влияния каждой из этих причин; но самый факт не может быть оспорен; ибо ежеминутно видно, как секции посылают в Собрание спрашивать сведений о происходящем и умолять единственную уцелевшую власть поставить их комитеты в возможность успокоить народ и рассеять его тревоги[48].

X

Тем временем от ратуши к Тюильри и от Тюильри к Манежу анархия торжествовала на полной свободе. Во дворце всё ещё грабили; пожар, пожрав лачуги во дворах, уже достигал крыльев здания. Ежеминутно раздавались ружейные выстрелы: то добивали какого-нибудь несчастного раненого, то безнаказанно насыщалась чья-нибудь частная месть.

Чтобы попытаться унять эти беспорядки и остановить эти личные преступления, беспрестанно возобновляющиеся, Собрание посылает комиссаров из своей среды, но их едва слушают. Оно велит раздавать прокламации, печатные и даже рукописные — ибо нельзя найти рабочих-печатников, и депутаты вынуждены переписывать декреты, которые они только что издали, — зрители и просители выходят, нагруженные ими; но вскоре самые ревностные возвращаются и объявляют, что чернь не хочет следовать ни их советам, ни советам депутатов; что напрасно они искали муниципальных офицеров, чтобы говорить с авторитетом, которого им недостаёт; что им едва удалось встретить нескольких полицейских комиссаров, готовых провозгласить закон под бой барабана[49].

Собрание делает вторую попытку и отправляет новых комиссаров; те приносят ему лучшие известия: Анри Ларивьер объявляет, что, как только их признали представителями, их окружила толпа граждан, с обнажёнными головами и с уважением выслушавшая чтение закона: «Все, кто меня окружал, поклялись лучше погибнуть, чем обесчестить свободу преступлением». И, повернувшись к ложе „Логографа“: «Наверное, нет ни одной головы здесь присутствующей — и меня должны слышать, — которая не могла бы положиться на французскую честность»[50].

Собрание, которое только и желает быть успокоенным, очень живо рукоплещет и спешит голосовать одну за другой все меры, принятия которых якобинцы и ультрареволюционные секции тщетно требовали в течение месяца и которым оно до тех пор давало формальный отказ.

Так, оно узаконивает и распространяет на все первичные собрания Франции меру, принятую секцией Французского театра. Оно объявляет, что для образования Национального Конвента, который оно только что созвало, к голосованию будет допущен всякий француз в возрасте 25 лет, имеющий местожительство в течение года и живущий плодами своего труда. Так, обращая в закон предложение, сделанное некоторое время назад секцией Ломбар, оно декретирует, по предложению Шудьё:

что безотлагательно будет образован лагерь под стенами Парижа;

что будут установлены пушки на высотах в окрестностях Парижа;

что чрезвычайная комиссия представит ему завтра свои соображения о способах исполнения настоящего декрета.

Но нужно подумать об оплате издержек только что совершившейся революции и об удовлетворении тех, кто был её виновниками или по меньшей мере сообщниками. И снова Шудьё берёт на себя предложение: «Я требую, — говорит он, — чтобы федераты, сбежавшиеся из своих департаментов, чтобы защищать нас, и так хорошо защитившие нас сегодня, получили возмещение путевых издержек и жалованье, считая со дня их прибытия в Париж».

Удовлетворение этой просьбы не могло встретить затруднений; Собрание