Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

Рёдерер оставался у решётки в течение всех переговоров, вызванных входом короля, отказом Собрания совещаться в его присутствии и размещением королевской семьи в ложе «Логографа». Когда генеральному прокурору было позволено взять слово, он изложил причины события этого дня. В обстоятельствах, когда каждая минута была драгоценна, он сделал официальное и подробное изложение того, что каждый знал не хуже его. Единственная новость, ещё неизвестная в зале Манежа, была сообщена муниципальным офицером Бори: «Нам только что объявляют, — сказал он, — что дворец взломан, что на него наведены пушки и что сборище намерено разрушить его пушечными выстрелами»[13]; один офицер национальной гвардии[14] добавляет: «Я в настоящий момент несу караул во дворце, ворота его взломаны, я прошу Собрание указать мне, какого поведения держаться; там есть граждане, которых вот-вот перережут».

«Поскольку муниципалитет бессилен, поскольку департамент бессилен и все конституционные власти собраны в Национальном собрании, — говорит Ламарк, — я требую, чтобы Национальное собрание назначило десять членов, которые подставят себя под первые удары, если они будут нанесены. Я испрашиваю чести быть первым из этих членов». — «Я предлагаю такую редакцию, — прерывает Лежон: — Собрание отдаёт под защиту народа Парижа безопасность лиц и собственности. Оно поручает двадцати своим членам отправиться в места сборища, чтобы остановить беспорядок»[15].

Декрет немедленно принимается, и председатель назначает депутацию, которая выходит из зала под водительством Ламарка и Карно[16]. По предложению Гюаде особая депутация посылается в ратушу с полномочиями, необходимыми, чтобы добиться освобождения главнокомандующего Манда[17], а если она не сможет этого сделать, — чтобы передать командование одному из своих членов. Тюрио предлагает, чтобы комиссарам было, сверх того, дозволено вступать в сношения со всеми, в чьих руках может находиться — законно или незаконно — какая-либо власть и хотя бы видимость общественного доверия.

Эти две депутации вышли лишь за несколько минут до того, как внезапно раздаётся шум перестрелки, за ним следует гул пушек; волнение, смятение, ужас овладевают Собранием[18]. Верньо, председательствующий уже более трёх часов и чьё содействие требуется в лоне чрезвычайной комиссии, уступает кресло Гюаде. «Я требую тишины, — говорит тот, занимая кресло, — я требую её во имя отечества; спокойствие! вы на своём посту»[19].

В этот момент возвращается Ламарк с депутацией, которую ему было поручено вести, и сообщает, что в конце двора Манежа комиссары были рассеяны толпой и сочли нужным вернуться в лоно Собрания. Так жалко проваливается эта попытка примирения, столь pompeзно объявленная мгновением раньше.

Набат, чей зловещий звук не был слышен уже несколько часов, гудит вовсю в церквах, соседних с дворцом и Собранием; залпы раздаются под самыми окнами зала Манежа; некоторые депутаты встают, как будто собираясь выйти, коллеги кричат им: «Здесь мы должны умереть»[20].

Председатель объявляет, что столь близкий залп, который только что был слышен, произведён швейцарцами, сопровождавшими короля, и что они стреляли в воздух. «Они отходят с ружьями под мышкой», — добавляет Лакруа. Морской министр Дюбушаж появляется у решётки: «Я только что отдал, — говорит он, — от имени короля приказ швейцарцам вернуться в свои казармы; им строжайше запрещено пользоваться оружием; я прошу Собрание распорядиться, чтобы их сопровождали должностные лица для защиты при отступлении». Тотчас решается, что присутствующие на заседании муниципалы проводят швейцарцев[21]. Действительно, как только что объявил Дюбушаж, едва раздался шум перестрелки, Людовик XVI отправил в Тюильри через верного слугу, находившегося рядом с ним, г-на д'Эрвильи, приказ, наспех написанный карандашом; этот приказ гласил, что швейцарцы должны прекратить огонь, очистить дворец и вернуться в свои казармы. Д'Эрвильи, проходя мимо людей эскорта, сообщил им его, и те поспешили разрядить своё оружие[22], как только что сказали Гюаде и Лакруа.

Подобные сообщения должны были бы вернуть спокойствие представителям народа. Напротив, двадцать предложений скрещиваются, ни одно не приводит ни к чему; все думают, что действуют, и никто не действует. По письму Петиона, извещающего, что он заперт под стражу[23], декретом приказывают гражданам, именем закона, дать явиться перед взорами народа магистрату, которого народ любит. Предлагают назначить главнокомандующего национальной гвардией; но, вечно останавливаясь перед пустячными препятствиями, перед так называемыми конституционными придирками, этого избегают, потому что, говорят Тюрио и Карно-младший, выборы эти[24], вероятно, уже произведены законной или повстанческой коммуной.

Собрание санкционировало узурпацию комиссаров секций, не осмелившись их сломить часом раньше; теперь оно молчаливым согласием подтверждает назначение Сантера, вождя повстанцев, а следовательно, и само восстание. По сути, в его руках находится вся власть, ибо исполнительная власть — здесь, перед ним, его заложник и даже пленник; вместо того чтобы приказывать, оно просит, стушёвывается и полагает, что исполнило все свои обязанности, когда декретом пригласило граждан уважать права человека!

IV

Пока представители народа приносили клятвы и голосовали адреса, д'Эрвильи прибывал с приказом короля под вестибюль Тюильри.

Бой длился уже около трёх четвертей часа[25] и привёл пока лишь к пожару.

В 1792 году небольшие, плохо построенные, почти сплошь деревянные строения образовывали ограду дворца со стороны Каррузеля. Оттеснённые от дворов огнём швейцарцев, повстанцы бросили несколько артиллерийских зарядов в эти строения. Вскоре вихри пламени смешались с дымом, уже поднявшимся от ружейных залпов и не могущим ни подняться, ни рассеяться. В этот жаркий августовский день не было ни малейшего ветерка; атмосфера, чистая и ясная в остальном городе и даже в саду Тюильри, со стороны Каррузеля была наполнена густым облаком, мешавшим сражающимся видеть друг друга и направлять свои выстрелы.

У подножия большой лестницы дворца д'Эрвильи встречает отряд швейцарцев, возвращавшийся после вылазки. Он сообщает им королевскую волю и приказывает следовать за ним к Манежу. — «Да, — восклицает барон де Виомениль[26], поясняя приказ, только что принесённый д'Эрвильи, — да, храбрые швейцарцы, идите спасать короля! ваши предки делали это не раз».

Барабаны бьют сбор. Некоторые солдаты колеблются присоединиться. Могут ли они бросить своих раненых? Сержант, лежащий на земле с бедром, раздробленным ядром, кричит им: «Разве вы не слышите, что вас зовут? Идите исполнять свой долг и оставьте меня умирать!»[27] Действительно, героический унтер-офицер был через несколько мгновений убит.

Наконец, но очень медленно, швейцарцы собрались. Так как они не хотят иметь вид бегущих, они строятся в наилучшем порядке у входа в сад и трогаются в путь с такой же точностью, как на параде. Когда начальники считают, что все их люди налицо, прежде чем думать об отступлении, они приказывают поставить в батарею под вестибюлем две пушки, отнятые у повстанцев и ещё заряженные; рядом ставят двух обречённых часовых с приказом выстрелить в запал, если нападающие подойдут слишком быстро.

Предосторожность была излишней, ибо повстанцы некоторое время не