Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

с ними, либо захватчиками снаружи, решаются открыть, отодвигают засовы, распахивают створки и спасаются бегством.

Повстанцы входят, бросаются в объятия канониров национальной гвардии, которые братаются с ними. С помощью этих импровизированных союзников канониры спешат вывезти свои орудия и ставят их в батарею против дворца, который мгновением раньше им было поручено защищать. Отпадение артиллерии влечёт за собой другое: жандармы, последовавшие за швейцарцами, снова выходят из вестибюля, надевают шляпы на штыки и смешиваются с толпой, принимающей их живейшими возгласами. Вскоре жандармы, канониры, марсельцы, федераты, люди с пиками, братски соединившись, собираются под окнами больших апартаментов, делают швейцарцам знаки присоединиться к ним и расточают им изъявления мира и дружбы.

Швейцарцы, которые только и желают, чтобы не вступать в бой, столь же неравный, сколь и бесполезный, выбрасывают из окон несколько пачек патронов, чтобы показать, что у них нет ни малейшего желания стрелять в народ. Пока часть бунтовщиков, толкаясь и смеясь, собирает патроны, несколько более решительных повстанцев проникают в вестибюль, чтобы оценить оборонительные приготовления внутри дворца или ускорить обольщение швейцарцев, которое, казалось, так счастливо началось.

II

В эту высшую минуту остановимся на мгновение и бросим взгляд на противостоящие силы.

Семьсот пятьдесят швейцарцев остались во дворце; только сто пятьдесят сопровождали Людовика XVI в зал Манежа. Множество друзей короля немедленно последовало за ним или отправилось к нему присоединиться. Во дворце осталось едва сто национальных гвардейцев, из них двадцать восемь из батальона Дочерей святого Фомы[7].

Настроение швейцарцев самое мирное: им не за что мстить лично; им больше не нужно защищать королевскую семью, только что покинувшую дворец; они просят лишь, чтобы их оставили спокойно на посту. Начальники испытывают желание, одушевляющее в подобных обстоятельствах всех людей чести, — пощадить кровь своих солдат. К чему послужило бы им рисковать жизнью этих испытанных храбрецов? Могут ли они с тысячей человек разумно надеяться подавить мятеж? У них, очевидно, нет никаких тайных указаний, ибо Людовик XVI отправился отдать себя в руки Собрания, и его поведение было бы чересчур нелепым, если бы он подготовил измену, первой жертвой которой мог стать сам. К тому же он поспешно покинул свой дворец, не оставив никакого приказа, убеждённый, что вернётся туда через несколько часов. Разумно можно было дать лишь один приказ, и он действительно был дан маршалом де Майи капитану Дюрлеру: «Не давайте захватить себя силой».

Если теперь обратить взоры к Каррузелю и дворам, которые только что были захвачены, что мы видим? Безымянную, лишённую начальника толпу, растущую с каждой минутой; ибо с тех пор, как стало известно, что первые пришедшие смогли без единого выстрела проникнуть на Каррузель и даже во внутренние дворы, самые медлительные становятся самыми торопливыми, а самые трусливые — самыми храбрыми. Эта толпа волнуется, суетится, издаёт невнятные возгласы; но кто может выступать от её имени и ручаться за её изменчивые и многообразные желания? К тому же разве нет в её рядах этих ветеранов парижских мятежей, не раз обагрявших кровью мостовые столицы и апартаменты Версаля, и этих космополитических бандитов, которые под именем марсельцев только что прибыли в Париж, чтобы повторить здесь убийства ледника в Авиньоне?

Мы спрашиваем всякого беспристрастного человека: если произойдёт столкновение, с какой стороны естественнее всего придёт провокация и до каких пределов должны будут дойти терпение и самоотречение храброго, дисциплинированного, но загнанного в последние свои укрепления отряда, который просит лишь одного — чтобы его не обесчестили, заставив сдать оружие, заставив покинуть пост, с которого, по всем военным законам, его может снять лишь приказ того, кто дал ему предписание[8]?

Во главе повстанцев, вступающих под вестибюль, находятся Вестерман, Гранье, заместитель командира марсельского батальона, Ланглад, капитан канониров, проведшие ночь рядом со швейцарцами во дворах Тюильри. Они поднимаются по большой лестнице и в сопровождении нескольких федератов и национальных гвардейцев проникают до дверей капеллы[9], не будучи остановлены часовыми, расставленными на каждой ступени. Именем единения они требуют, чтобы швейцарцы сдались, обещая им сохранить жизнь.

Вестерман, чтобы его лучше поняли, обращается к солдатам по-немецки и старается возбудить их против офицеров, которых обвиняет в намерении заставить их сражаться во что бы то ни стало.

Сержант Блазер отвечает ему: «Мы швейцарцы, а швейцарцы расстаются с оружием только вместе с жизнью. Мы не думаем, что заслужили такое бесчестье. Если полк больше не нужен, пусть его отошлют законным порядком; но мы не покинем свой пост и не дадим себя разоружить».

Вестерман и его спутники, отчаявшись чего-либо добиться, удаляются, и несколько швейцарских офицеров — Дюрлер, Рединг, Циммерман — бегут расставить деревянные брусья поперёк лестницы, чтобы помешать новым депутациям совращать их людей; ибо марсельцы, уходя, сумели увлечь за собой нескольких солдат, которых уводят под руку и разоружают между двумя объятиями.

Генерал де Буассьё[10] хочет говорить с толпой, теснящейся под вестибюлем; но ужасные вопли мешают ему быть услышанным. Нападающие незаметно приближаются к барьеру, который только что был им противопоставлен, и, по-видимому, полны решимости его преодолеть. Они осыпают оскорблениями часовых, стоящих внизу лестницы. Вскоре эти оскорбления переходят в весьма многозначительные жесты[11]. Часовые замечают, что их хотят захватить врасплох и что им нельзя терять ни минуты, чтобы высвободиться. Внезапно раздаётся пистолетный выстрел.

Был ли он произведён из толпы? Приказали ли швейцарские офицеры часовым, на что они, бесспорно, имели право, пустить в ход оружие? Никто этого не знает, никто не мог бы этого сказать.

Как бы то ни было, солдаты, стоящие на первых ступенях лестницы, опускают ружья и стреляют по нападающим. Те и не думают отвечать и в беспорядке разбегаются.

При звуках выстрелов, раздающихся под перистилем, причины или последствий которых, виновников или жертв они не могут знать, швейцарцы, расставленные в апартаментах, бросаются к окнам и дают залп. Бунтовщики рассыпаются во все стороны. Некоторые до того перепуганы, что бегут до самых отдалённых кварталов, разнося слух, будто в Тюильри режут патриотов и будто огромное множество граждан только что пало жертвой самого гнусного предательства.

Швейцарцы, чтобы очистить подступы ко дворцу, спускаются во дворы и овладевают двумя из пушек, которые они сами оставили и которые повстанцы не успели увести. Каррузель в одно мгновение очищается. Канониры восстания укрываются за выступом домов Каррузеля[12] и пытаются отвечать. Швейцарцы, страдая от огня, который они принимают на открытом месте, вынуждены отойти во дворец, откуда время от времени делают вылазки, чтобы помешать нападающим вновь приблизиться. Перестрелка продолжается, не причиняя большого вреда ни той, ни другой стороне. Швейцарцы лишь стараются удержаться на занимаемых ими постах; нападающие стреляют с очень большого расстояния и держатся почти вне досягаемости ружейного огня.

III

Вернёмся в Собрание, ибо именно оттуда