Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

западням и оленям, – но теперь он добавлял к этому еще и горы, обращаясь к ним: «Вы, жрецы, вы, тлалоки, вы, кто смотрит во все четыре стороны… вы, кто лежит здесь, подпирая небо»[700]. Охотник упоминал в заклинаниях даже собственные руки, которые называл «обладателями пяти ладов, возлюбленными богинями», поскольку именно они накидывали плетеную сеть на пойманного западней оленя. В этот миг охотник что есть силы кричал «в направлении четырех ветров» и призывал оленя, «подражая дикому зверю». Он обращался к оленю напрямую, говоря: «С тобой уже покончено. Тебя сразили. <…> Судьба уже сыграла в свою игру. Ха-ха! Люди поймали добычу. Все кончено». При этом он сокрушался о близкой гибели оленя. Горам, похоже, предстояло созерцать и оплакивать неизбежное: «Пусть в глубине вас сердца ваши, тлалоки, охватит печаль. <…> Это по нему со вчерашнего и даже с позавчерашнего дня плачет моя старшая сестра Шочикецаль, из-за него она сокрушается. По нему со вчерашнего и даже с позавчерашнего дня я плачу, из-за него сокрушаюсь». После этого охотник обращался к самим оленям, будто к детям и внукам: «В это мгновенье я уже здесь, чтобы схватить их. Я уже здесь, чтобы позвать их. Я уже сотворил, уже оживил портал в стене, портал в лесу [западню] <…> откуда они должны появиться, ибо я их мать, я их отец, их бабушка и их дедушка»[701].

Эти ритуалы показывают неразрывную связь между верованиями и обычаями. Подобными обрядами охотники провозглашали существование родственных связей между различными существами: они приходились друг другу родными братьями и сестрами, родителями, детьми, тетями или дядями. Наделенный потенциалом охотник пытался воздействовать на исход дела, предугадывая общность интересов или отыскивая противоречия: земля сердится на оленей за то, что те «изранили» ее своими рогами и копытами, огню не терпится получить долю добычи, а веревка, колышки и ветви «крепко держатся» друг за друга, чтобы западня сработала. В этом заклинании отразились многие из описанных ранее особенностей хищничества и приручения: охотник взывал ко всем участникам процесса – не только к оленям, но и к огню, веревкам и западням. Он метафорично говорил о кормлении, обещая траве и земле, к примеру, что они первыми отведают плоти мертвого оленя. Сложное эмоциональное отношение охотника и его жены к добыче, в которой они видели не только противника, но и родственника, подобно тому, что воины испытывали к врагам, взятым в плен на поле боя.

Заклинание про западню стало одним из десяти записанных Руисом де Алакорном «чар» и «заклинаний», которыми науа сопровождали охоту на оленей и другую дичь, ловлю рыбы сетями и на крючок, сбор меда и воска из ульев[702]. Священник отмечал, что на самом деле их гораздо больше, поскольку у них есть «отдельное заклинание для каждого вида птиц и зверей, на коих они пытаются охотиться». Он объяснял, что «они отличаются друг от друга лишь названиями зверей и птиц» и поэтому нет никакой необходимости обсуждать каждое из них. Как и в посвященном оленьей западне заклинании, орудия охоты и элементы рельефа в них олицетворялись через драматизацию: среди них был охотничий лук, каменный наконечник, тростниковое древко стрелы, крючок для рыбы, дождевые черви и разная рыба, служившие наживкой («пищей столь же вкусной, как и фрукты»), колышки, которыми сети для ловли птиц крепили на реке (ее называли «горлом, утробой, подмышками» воды), камыш, при помощи которого устраивали запруду («зеленый дух воздуха»), и сандалии («пощечины земле раздающие»), которые носил собиратель меда и воска[703].

Переплетение материального и ритуального в этих практиках имеет важное значение для понимания того, как подобные охотничьи заклинания и сопутствующие им верования и традиции не утратили силы не только на протяжении всего колониального периода, но и после его окончания.

Если в Европе религия часто отделялась от повседневности, то обитатели Мезоамерики не признавали таких границ и рассматривали сферы материального и символического как единое целое. Одним из самых важных средств, обеспечивавших устойчивость обычаев и верований коренных народов в колониальный период, были охотничьи традиции, к которым колонизаторы, за исключением нескольких проницательных священнослужителей, не только проявляли терпимость, но и во многих случаях относились с поддержкой.

* * *

Ритуальные празднества Кечолли, сказания о предках-охотниках Шиунеле и Мимиче, а вместе с ними заклинания времен колониализма показывают хищничество как процесс созидательный. Однако же яснее всего присущая хищничеству мощь и размах проявляются через объекты, которые европейцы называли книгами, кодексами или, более конкретно, «пророческими календарями». И хотя у них действительно есть кое-что общее с кодексами и книгами, они обладают некоторыми чертами и характеристиками, не свойственными этим европейским понятиям[704]. Поэтому я последую традиции и стану обозначать большой класс рукописных книг со сложенными гармошкой листами термином amoxtli, а те, что относятся к подгруппе Борджиа, термином tonalamatl, состоящим из двух слов: tonalli и amatl. Словом tonalli называли излучаемое солнцем тепло – жизненную энергию, которая, как считалось, сосредоточена в крови, переливчатых перьях и наносимых на оленьи шкуры пигментах[705]. Слово amatl обозначало внешний слой коры фикусового дерева, из которого делали бумагу для части кодексов и других ритуальных нужд. Ана Диас высказала предположение, что понятие amatl соотносится со звериными шкурами, поскольку они составляли основу tonalamatl, и с представлениями о земной поверхности, так как в tonalamatl она изображалась в виде кожи рептилии[706]. Материальность tonalamatl сама по себе наводит на мысль о микрокосме творения: amatl связан с символом женского начала – землей, а tonalli с символом мужского – солнцем. Того, кто составил tonalamatl, называли tlacuilo (художником), а эксперта, который занимался его истолкованием, – tlamatini (мудрецом). В свидетельствах эпохи колониализма tlamatinime (мн. ч. от tlamatini) называют «тех, кто шумно перелистывает страницы», «кто ведает черными и красными чернилами и всем тем, что изображено; они ведут нас, они направляют нас, они указывают нам путь»[707]. Tonalamatl использовался главным образом как ориентир для tonalpohualli, 260-дневного священного календаря, который включал в себя двадцать тринадцатидневных периодов. Эти манускрипты заключали в себе знания о прошлом, настоящем и будущем, задавали очередность ритуалов и, полагаю, фиксировали онтологические концепции.

Ученые обозначили пять дошедших до наших дней tonalamatl, созданных до испанского завоевания, как группу Борджиа. Самым длинным и самым искусно исполненным из них стал давший имя всей группе Кодекс Борджиа, названный в честь одного из своих владельцев, кардинала Стефано Борджиа, и ныне хранящийся в Ватиканской апостольской библиотеке. Многое в этом tonalamatl по-прежнему остается для нас загадкой, хотя передовые методы исследования материалов, разработанные в том числе Дэвидом Доменичи и Элоди Дюпей Гарсиа, дали новые ключи