Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

звездам, деревьям, травам, кустарникам, утесам, холмам, равнинам, змеям, ящерицам, тиграм [ягуарам], львам [пумам] и ко всякому дикому зверю, ибо всех их свела воедино охота»[671]. Среди причин и условий, делавших охоту возможной, были деревья и растения, которые давали материал для изготовления оружия, земля, которая питала эти растения и дичь, предки, которые передавали молодому поколению свои технологии и учили юношей пользоваться ими. Такая же анимистическая восприимчивость передана в тексте песни, записанной учеными из Тлателолько, где охота описывается от имени одушевленной стрелы. Она рассказывает, что она родом из «дома копий», о том, как ее «схватили», и напевает «меня пустили, меня пустили, меня пустили в его утку»[672]. Тем же анимизмом пропитаны расписанные оленьи шкуры, на которых всевозможная дичь изображена сраженной или убитой стрелой с человеческими глазами и ртом. Науа полностью признавали присутствие некой силы, которую теоретик Джейн Беннетт называет «совокупным воздействием различных факторов»[673]: успех (или неудача) охотника никогда не зависит лишь от его намерений и способностей, а представляет собой результат несметного количества причин и условий.

Волнующая кульминация Кечолли была отмечена коллективной охотой. На десятый день охотники из Тлателолько и Теночтитлана отправлялись в Сакатепек, гористую полупустынную местность, где в избытке водилась дичь[674]. Охотники ночевали в сделанных из травы укрытиях (точно таких же, в каком отдыхали Шиунель с Мимичем, когда слишком устали, чтобы продолжать охоту), разводили костры для тепла и просыпались на рассвете. Они выстраивались кордоном, «вытянувшись, будто веревка, и не было на ней ни одного разрыва». Они «окружали всех оленей, койотов, зайцев и кроликов. Они очень аккуратно замыкали вокруг них свои ряды»[675]. Дуран описывает, как мужчины из Уэхоцинго отправлялись в горы в образе божеств охоты: они надевали одну только «красиво расшитую набедренную повязку», рисовали вокруг глаз и рта черные круги, а на руках, ногах и туловище белые полосы, что навевало мысли о Мишкоатле. Голову украшали уборы из красных перьев и красных кожаных повязок, а по спине спускался шлейф из орлиных перьев. Они продвигались «с такими криками и воплями, что казалось, будто горы вот-вот рухнут», и при этом «настолько упорядоченно, настолько близко друг к другу, что от них не ускользнула бы даже мышь». В таком строгом порядке они наконец добирались до святилища на вершине горы. Животные, видя, что окружены, пытались спастись бегством», но «оленей, зайцев, кроликов, пум, кугуаров и других зверьков, вроде белок, горностаев и змей, убивали, стреляя по ним из лука и отлавливая сетями»[676]. Когда убийство прекращалось, охотники возвращались назад, но приносили с собой лишь головы добычи – «у каждого из них в руках была такая [голова] <…> истекающая кровью» – и вешали их на видном месте. Старожилы Тлателолько прямо указывали, что правитель награждал тех, кто преуспел в убийстве крупной дичи; «тех же, кто поймал оленя или койота, Монтесума одаривал мантиями, чьи края были отделаны перьями»[677]; это свидетельствует о том, что правитель (tlatoani) империи мешика[678] (ацтеков) мог распространить местные традиции на более крупные торжества, чтобы укрепить собственную власть.

Помимо этого, ритуал Кечолли отражал четко сформулированную в «Сказании о Шиунеле и Мимиче» идею о взаимообратимости отношений между хищником и добычей, об их шаткости и изменчивости. В дни, предшествовавшие коллективной охоте, ее участники делали подношения собственной кровью, рассекая для этого мочки ушей, бедра и, возможно, гениталии. По воспоминаниям старожилов Тлателолько, «они обмазывали себя кровью ради оленя», а после «держали пост ради того, чтобы им попался олень [на охоте]»[679]. Еще бо́льшие подношения совершались в конце обрядов, когда казнили взятых в бою пленных. Старожилы рассказывали, что пленных подвязывали к шесту за руки и за ноги и переносили на нем, будто оленей, отчего голова у них «раскачивалась вверх-вниз». Чтобы убить их, жрецы вырезали им сердце, а после произносили: «Так закалывают их, подобно оленям; они заменяют оленей, которые умрут таким же образом»[680]. Что примечательно, это свидетельство расходится с рассказом Дурана. Его осведомители подчеркивали, что людей никогда не «приносили в жертву» во время обряда Кечолли, а сам миссионер писал, что «в этот день в жертву приносили дичь, а не людей»[681]. Похоже, Кечолли – по крайней мере в отдельных сообществах – в какой-то степени служил напоминанием о предшествовавшей исторической эпохе с более эгалитарным охотничьим укладом, когда люди убивали исключительно животных, а не друг друга. В космогонии науа бог солнца изобрел войну, потому что охота не приносила столько добычи, чтобы прокормить его. После того как солнце стало поглощать человеческие жертвы, оно смогло давать более интенсивное живительное тепло (tonalli[682]), что, в свою очередь, позволило возделывать кукурузу[683]. Если сегодня многие из нас считают, что питаться окультуренной растительностью гуманнее, чем есть добытую на охоте дичь, то обитатели Центральной Мексики постклассического периода[684] полагали, что их рацион, основу которого составляла кукуруза, исторически связан с систематической военной деятельностью.

* * *

Во многом появление испанцев почти ничего не изменило в отношении науа и других коренных народов Новой Испании к охоте. Поскольку большинство испанских миссионеров и представителей светской власти относились к технологиям и техникам охоты нейтрально, а порой даже положительно – в отличие от других видов деятельности, считавшихся идолопоклонством, – она стала лазейкой, благодаря которой хищничество и приручение остались онтологически действенны, несмотря на то что другие стороны ритуальной жизни подверглись разрушению или преобразованию.

Европейские колонизаторы быстро заметили и по достоинству оценили значимость охоты для коренного населения Америки. В 1519 году Эрнан Кортес в письме Карлу V сообщал о духовых трубках, подаренных ему Монтесумой II. Оружие, при помощи которого Монтесума и другие знатные науа запускали стрелы в птиц и мелких зверьков, было настолько «совершенно», что конкистадор никак не мог подобрать слов, чтобы описать его «вашему величеству». Его «расписывали прекраснейшими красками великолепнейших оттенков», изображая на нем «всякого рода мелких пташек и зверей, цветы и деревья». Кортес также рассказывал о большом базаре в Тлателолько, где была целая «улица, на которой продавали зверей и птиц всех видов, которые водятся в этих краях», в том числе оленей, зайцев, кроликов, индеек, куропаток, перепелок, уток, попугаев, орлов, сов, соколов и ястребов, а еще «кожи тех хищных птиц с оперением на голове и когтях» и «шкуры оленей с шерстью и без, а иные крашенными в белый и другие цвета»[685].

Конкистадоры и светские власти колоний не видели причин вмешиваться в охотничьи практики коренных подданных. Это привело к процветанию традиционной охоты в эпоху колониализма[686]. В середине XVI века