Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

не только устами, но и всем сердцем своим, всеми телесными выражениями чувств <…> они всем телом старательно взывали к своим богам и служили им»[658]. Подобное чувственное действо составляло основу посвященных охоте празднеств, которые устраивались во время обряда Кечолли, одного из двадцатидневных периодов (или veintenas (двадцатки), как называли их испанцы) в составе мезоамериканского солнечного календаря. (Он включал в себя 18 месяцев по 20 дней каждый и еще пять дней в конце года.) Кечолли приходился на начало засухи и длился примерно с конца октября по начало ноября[659]. Обряды и ритуалы, исполнявшиеся на протяжении этой veintena, восхваляли охотников, а заодно и их мастерство, ведь это они снабжали население вкусной дичью и красивыми, наделяющими силой шкурами и перьями. Кроме того, науа воспевали природу высокогорной пустыни, а также своих предков чичимеков, в том числе Шиунеля и Мимича, которые смогли достичь там процветания[660].

Самым обширным источником сведений об обряде Кечолли служат воспоминания, оставленные старожилами науа в эпоху колониализма, особенно те, которые в конечном итоге составили вторую книгу Флорентийского кодекса, или, как ее озаглавили в то время, Historia universal de las cosas de Nueva España («Общая история о делах Новой Испании»)[661]. Изначально этот текст был частью проекта, создававшегося под началом монаха-францисканца Бернардино де Саагуна[662]. Миссионер приехал в Новую Испанию в 1529 году, когда ему было около 30 лет, и услышал от своего товарища, францисканца Андреса де Ольмоса (прежде уже появлявшегося на страницах этой книги в роли охотника на баскских ведьм), что если монахи не станут обращать внимания на то, как «эти люди» ведут себя «во время идолопоклонства», то рискуют упустить «многие идолопоклоннические традиции в своем присутствии, не понимая их»[663]. В воссоздании мнимых идолопоклоннических ритуалов с целью их искоренения Саагун всецело полагался на сотрудничавших с ним представителей науа из числа своих бывших учеников по Real Colegio de Santa Cruz Tlatelolco (Королевскому колледжу Санта-Крус де Тлателолько), который сам миссионер описывал как «учебное заведение для знатных индейцев», где обучались «верховные правители крупных городов и провинций Новой Испании»[664]. Саагун восхищался этими учеными, своими бывшими студентами, называл их всех gramáticos (грамматистами) и colegiales (выпускниками колледжа) и хвалил их за «прекрасное знание трех языков: латинского, испанского и индейского». Среди них были Антонио Валериано, Алонсо Вегерано, Мартин Якобита и Педро де Сан-Буэнавентура (который, возможно, и является автором этой версии «Сказания о Шиунеле и Мимиче»). Саагун признавал решающую роль своих соавторов в создании труда, отмечая, к примеру, что при подготовке последнего черновика на науатле в 1569 году «мексиканцы многое добавили и исправили в двенадцати книгах, придавая им завершенный вид»[665]. Благодаря этому теперь многие исследователи видят в этих высокообразованных науа соавторов труда, а сам он выходит за пределы изначально заявленной цели помочь с искоренением идолопоклонства[666]. Поэтому впредь я буду называть авторов Флорентийского кодекса и его черновых версий учеными из Тлателолько, но только если определить конкретного автора или группу авторов не представляется возможным (известно, например, что пролог на испанском написал сам Саагун).

Ученые из Тлателолько проводили опросы коренного населения в два этапа. Первый пришелся на 1558–1560 годы и проходил в Тепепулько, который располагался примерно в ста километрах от Теночтитлана и находился под культурным влиянием Тескоко. Сохранилась созданная в этот период рукопись с иллюстрациями, известная как Primeros memorials («Первоначальные материалы»). Второй этап работы начался в 1561 году в Тлателолько, где gobernador (правитель) науа позволил Саагуну опросить «целых восемь или десять вождей», которые «прекрасно знали родной язык и древние обычаи». Саагун объяснял, что во время встреч с ними «все, что обсуждалось, сообщалось посредством изображений, которые с давних пор служили им письменностью»[667]. К 1569 году рукопись была полностью готова, однако окончательная ее версия, известная теперь как Флорентийский кодекс, который включает в себя перевод на испанский и новые иллюстрации, создавалась в основном в 1575–1576 годах. Подробные описания Кечолли появляются также в работе доминиканского монаха Диего Дурана, который с раннего детства жил в Мексике и бегло говорил на науатле[668]. Его труд, созданный главным образом в 1570-е, опирался не только на непосредственные результаты опросов старожилов, но и на утраченную ныне летопись на науатле, которую он обстоятельно пересказал, а также на пиктографические манускрипты (amoxtli), подобные тем, что использовали ученые из Тлателолько[669].

Обряд Кечолли, как тот самый кактус, что обернулся ловушкой для Ицпапалотль, представлял собой различные элементы, необходимые для удачной охоты. По воспоминаниям старожилов Тлателолько, церемония начиналась с ритуального чествования и изготовления оружия для охоты из стеблей тростника, деревянных наконечников, сизалевого волокна и сосновой смолы. В первый день «искушенные охотники» делали божествам подношения из тростника. На второй день они выпрямляли стебли над огнем. На третий воины в сопровождении «юношей, молодых мужчин брачного возраста» и даже маленьких мальчиков устраивали шествие с древками из тростника, во время которого дули в горны из раковин и делали надрезы на коже, предлагая свою кровь в качестве подношения. Воздав почести стрелам, они принимались делать копья из древесины – так «происходило рождение копья». Теперь изготовление оружия было почти завершено: тростник нарезан, древки заточены, хвосты обвязаны сизалем, наконечники посажены на клей, а сами стрелы разделены на связки по двадцать в каждой. На четвертый день «стрелы уже вовсю использовали, но только у себя дома и лишь ради того, чтобы позабавиться. При этом [туземцы] не прекращали попыток испытать свое мастерство. Они подвешивали лист агавы на расстоянии… И появлялись те, кто мог сбить его, те, кто оказывался проворнее». На пятый день воздавали почести мертвым, совершая подношения в виде маленьких стрел. Их сжигали вместе с «дорогими знаменами, щитами, мантиями и набедренными повязками павших в бою сородичей». Их размещали на сухом стебле кукурузы, обвязывали красной хлопковой нитью и добавляли к этому мертвую колибри и 400 белых перьев цапли – птицы, ассоциировавшейся с предками чичимеков. По свидетельствам Дурана, во время празднеств в Уэхоцинго один из верховных жрецов облачался в наряд Камаштли (это еще одно имя Мишкоатля, бога охоты у чичимеков): он накидывал на себя кроличью шкурку, надевал головной убор из перьев орла и квезаля и брал в руки лук, стрелу и охотничью сеть[670].

Из повествования Дурана видно, что в церемониях торжественного открытия Кечолли находила отражение присущая охоте взаимозависимость. Он рассказывает, что в это время жрецы учили охотников «приносить жертву огню» и совершать «воззвание ко всем обитателям леса, а вместе с тем давать обещание принести жертву огню, зажарив на нем жир пойманной дичи». Охотники «взывали к облакам, ветрам, земле, воде, небу, солнцу, луне,