Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

В Южной Америке хищничество и приручение способствовали признанию в животном субъекта точно так же, как в Европе раннего Нового времени этому служили охота и животноводство. Миметические практики коренных охотников, а также ритуальные способы ассимиляции плоти и шкур животных способствовали пониманию собственной проницаемости и стирали межвидовые границы. Эти практики резко контрастируют с традициями скотоводства, которые отказывали животным в индивидуальности, благодаря чему создавалось представление об исключительности человека. Приручение вслед за хищничеством воплощало в жизнь представления о межвидовом родстве. Есть нечто общее в отношении европейцев к собакам-вассалам (или рабочим волам) и в обращении коренных жителей Америки с iegue: подобно приручению, охота и сельское хозяйство требовали от людей признавать животных-вассалов и рабочий скот субъектами, чтобы развивать отношения с ними. При этом любовь к таким животным и забота о них воспринимались как побочный продукт отношений, чьей целью было прежде всего утверждение статуса и приумножение богатства. Вместе с тем iegue тоже мог оказывать услуги и содействие, но в основе отношений с ним было желание подарить заботу и испытать любовь.

6. Экосистема охоты

Науа с altiplano (Центрального плоскогорья), расположенного на территории современной Мексики, считали себя потомками кочевых охотников-собирателей. Их предки, которых прозвали чичимеками, жили далеко на севере, в засушливой высокогорной пустыне, где в изобилии росли кактусы и агавы, водились олени и ягуары. Однажды двое прародителей – братья по имени Шиунель и Мимич – решили поохотиться. Добыча – пара двуглавых оленей – спустилась к ним с неба. Братья много часов преследовали животных, пытаясь подстрелить их из лука. Погоня продолжалась всю ночь. Когда они выбились из сил, то сделали себе шалаш из веток и листьев и легли отдохнуть. Тем временем олени обернулись женщинами и принялись манить братьев к себе, упрашивая их: «Идите к нам, поешьте, попейте», обещая им не только пищу, но и плотские утехи. Братья знали, что нельзя терять бдительность, и договорились не обращать внимания на их настойчивые призывы. Но Шиунель не смог устоять. Когда одна из женщин, Ицпапалотль, предложила ему испить своей крови, он согласился, а после, когда они уже предавались любви, она взобралась на него, рассекла ему грудь и съела. Увидев, что произошло с братом, Мимич решил, что продолжит стоять на своем и не станет обращать внимания на предложение поесть, исходившее от второй женщины-оленя. Она настаивала, преследуя его всю ночь и часть следующего дня, Мимича спасло лишь то, что с неба упал бочковидный кактус и преградил ей путь. После этого Мимич вернулся домой, «разделил волосы пробором, забрал их в косы и раскрасил лицо в знак скорби о старшем брате, которого съели». Потом божества огня бросили кости Ицпапалотль в костер, где они превратились в пять разноцветных камней. Еще один чичимек, Мишкоатль, выбрал из них священный белый кремень, положил его в узелок, закинул себе за спину и отправился «совершать набеги» под покровительством высших сил, сосредоточенных в кремированных останках Ицпапалотль[651]. Память о Шиунеле, Мимиче и Ицпапалотль сохранялась на всей территории Мексики в застольных песнях, вытесанных в камне изображениях, а после того, как колонизаторы ввели алфавитную письменность, еще и в текстах не только на испанском, но и на науатле (карта 2)[652].

В середине XVI века один из представителей науа изложил эту версию мифа при помощи латиницы на европейской бумаге[653]. Он применял технологии Старого Света – бумагу и алфавит, – чтобы отстаивать ценность характерных для коренного населения моделей взаимодействия. Повествуя о случившемся с Шиунелем, Мимичем и женщинами-оленями, автор сформулировал основные убеждения, порожденные хищничеством и приручением на территории Центральной Мексики и в других районах Мезоамерики. Влечение и жестокость определяют отношения между хищником и его жертвой, отношения неустойчивые и подверженные изменениям. Миф обращает особое внимание на их обратимость: один охотник подстрелил добычу, а второй сам стал добычей. Этим подчеркивается неразрывная связь между жизнью и смертью; граница между «живи, чтобы есть» и «умри, чтобы стать пищей» неизбежно нарушается. Миф описывает гендерное распределение ролей на охоте – мужчины убивают добычу, а женщины превращают ее в еду. Он показывает, что все живое состоит из подверженной тлению материи, которая становится пищей, и более прочных частей (как, например, кости Ицпапалотля), которые позволяют передавать другим необходимые качества. Он сообщает, что суть всего живого заключается в его изменчивости: олени становятся женщинами, а те становятся оленями, один из которых превращается в наделенный могуществом кремень. Он выявляет взаимосвязь между охотой и войной. Он указывает на совокупное воздействие различных факторов: успех охотника никогда не зависит лишь от его мастерства; кактус выступает символом множества разнообразных элементов, необходимых для удачной охоты. А сама охота понимается как процесс, который связывает хищничество и приручение воедино, настаивая на неотделимости кормления от смерти, а охоты от совокупления и продолжения рода[654].

Карта 2. Центральное плоскогорье и Оахака в XVI веке (с. 151 ориг.)

Такие представления о хищничестве и приручении передавались не только через легенды, но и через ритуалы. Обычаи охоты до и после вторжений давали возможность воплотить в жизнь те ценности, которые описывались в подобных сказаниях. Кроме того, чтобы в полной мере понять, насколько важно было значение хищничества и приручения в Центральной Мексике, необходимо рассматривать манускрипты доиспанского периода (amoxtli) – в особенности те, что сделаны из звериных шкур, – наряду со свидетельствами колониальной эпохи. Один из видов amoxtli, известный как tonalamatl[655] (тоналаматль), содержит абстрактные диаграммы экосистем, которые предлагают концепцию хищничества, во многом схожую с современными взглядами на пищевые сети. Эти диаграммы – или космограммы – показывают, что процессы убийства добычи и употребления ее в пищу объединяют все формы жизни[656]. Эти изображения говорят не только о взаимозависимости жизни и смерти, но и об универсальности таких понятий, как субъектность и индивидуальность. Онтологическая и эпистемологическая мощь хищничества и приручения – и до, и после испанского вторжения – становится больше всего понятна, если рассматривать бережно хранимые сказания о предках-охотниках вместе с сообщениями о настоящих охотничьих походах и этими amoxtli из звериных шкур.

В Европе и Южной Америке охота имела важное значение не только с онтологической и эпистемологической, но и с социальной и политической точек зрения[657]. Связанные с хищничеством и приручением верования, отчетливо выраженные в древних легендах вроде той, которая повествует о Шиунеле и Мимиче, обладали еще большей силой благодаря обрядам, которые надежно связывали подобные представления с телом. Один из миссионеров, например, описывал, как во время празднеств науа «воздавали молитвы, почести и хвалы своим богам, воспевая их