Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Петиция Тарже покрывается рукоплесканиями. Керсен восклицает: Вы видите, что со всех сторон взывают к порядку и законам. Пора наказать преступление. Когда нет более короля, на трон нужно возвести закон. Эро де Сешель объявляет, что Комитет общей безопасности уже занимается с момента декрета от 8 октября[96] состоянием парижских тюрем, занимается им с величайшей заботливостью и вскоре будет в состоянии представить свой доклад.

Но если доклад комитета не был готов, то доклад Ролана был готов. Конвент приказал министру внутренних дел отчитаться перед ним о состоянии, в котором находятся общественные власти в Париже с 10 августа, о препятствиях, которые встречает исполнение законов в этом городе, и о средствах их устранения. 29 октября Ролан пришел официально подтвердить все обвинения, выдвигавшиеся в течение месяца против Коммуны: Изъятия без расписок серебра и драгоценных предметов из частных домов и общественных хранилищ столицы и департаментов; узурпация функций, смешение властей, тяжкие посягательства на собственность и личную безопасность, абсолютный отказ представить какие-либо счета; беспорядок и неповиновение, презрение ко всякой власти, общественная сила без энергии и без сплоченности, сведенная на нет дурным командующим. Большое число оправдательных документов сопровождало министерскую записку; один из них содержал донос на знаменитого Фурнье-Американца, который заявил, что в течение двух недель сумеют разделаться с кликой Ролана, Бриссо, Верньо и Ласурса; что, впрочем, есть лишь один человек, который может спасти отечество, и этот человек — Робеспьер. Этот донос был передан Ролану Дюбаем, вице-председателем трибунала 17 августа. Последний, надо сказать, лучше всех знал, на что способен Фурнье, поскольку он оказался лицом к лицу с ним, когда этот главарь парижских банд похитил орлеанских заключенных, чтобы их перебили в Версале[97].

Опасаясь, что слабость его голоса не позволит ему быть услышанным всеми членами Собрания, Ролан попросил Ланжюине, одного из секретарей, прочесть доклад и его приложения[98]. Все время, пока звучит звенящий голос мужественного бретонца, в зале манежа царит глубочайшая тишина. Лишь движения удивления и ужаса[99] проявляются при чтении некоторых мест; все взгляды обращаются на Робеспьера, Марата, Паниса и их друзей, которые неподвижно сидят на своих скамьях. Едва Ланжюине вернулся в бюро, как множество депутатов требуют напечатания и рассылки во все департаменты, во все коммуны, даже во все народные общества ужасного отчета министра внутренних дел.

Я требую слова против напечатания этого доклада, — восклицает Робеспьер. — Громкий ропот заглушает его голос. — Да, — добавляет он, — я хочу говорить не только против напечатания, но и по поводу личного факта, по поводу опасного намека, который находится в документе, зачитанном вслед за докладом.

— Я не могу, — говорит председатель Гаде, — позволить говорить сейчас иначе, как по требованию напечатания. — Я не нуждаюсь в ваших услужливых указаниях, — нагло отвечает Робеспьер, — я знаю, по какому поводу имею слово.

[93]: Мы разыскали полный текст речи Вите. «Журналь де Деба э Декре», № 39, стр. 722, дает ее резюме. «Монитёр», № 304, едва упоминает о ней.

[94]: Доклад новых комиссаров, посланных в Лион, находится в «Монитёре», № 324; одобрение предложенных ими финансовых мер зафиксировано в № 330.

[95]: «Журналь де Деба э Декре», № 39, стр. 721. «Монитёр», № 303, посвящает лишь несколько строк объявлению об этой депутации; но он не называет ее оратора.

[96]: Декрет от 8 октября гласил:

Национальный конвент постановляет, что граждане, содержащиеся в домах, которые не являются ни тюрьмами, ни арестными домами, будут переведены в течение пятнадцати дней в тюрьмы и арестные дома, установленные законом; по истечении означенного срока всякий гражданин, против которого нет ни приказа об аресте, ни декрета об обвинении, будет освобожден. Кроме того,

Комитет общей безопасности разделится для осмотра всех тюрем и домов Парижа, где содержатся граждане, примет все необходимые меры и представит доклад о числе заключенных, причинах их содержания и актах, на основании которых они арестованы.

Комитет общей безопасности представил свой доклад лишь 15 ноября устами Делоне (из Анже).

[97]: См. том III, книга XIII, § VIII.

[98]: «Журналь де Деба э Декре» приводит его уже 30 октября, в № 41, где он занимает 8 страниц. «Монитёр» приводит его лишь в номере от 10 ноября.

[99]: Это именно те выражения, которые употребляет «Журналь де Деба э Декре», стр. 748.

— К порядку, к порядку! — вопит правая. — Он уже похож на диктатора! — восклицает жирондист Анри Ларивьер. Шум усиливается, громовой голос Дантона едва может его перекрыть: Председатель, сохраните слово за оратором! Я тоже требую его; нужно, чтобы все это разъяснилось!

Гаде вновь предлагает Робеспьеру говорить о напечатании. Тот начинает бесконечное вступление, беспрестанно прерываемое одним и тем же криком: К делу! Он хочет восстать против того, что называет системой клеветы, единственная цель которой — угнетать патриотов[100]. Нет, — отвечают ему, — речь идет о том, чтобы разоблачить самозванцев[101]. — Если вы не будете говорить против напечатания, — повторяет председатель, — я поставлю его на голосование. — По крайней мере, — восклицает Робеспьер, — выслушайте то, что я хочу сказать. — Мы не хотим этого знать; на голосование напечатание! Председатель призывает прерывающих к порядку, что не мешает оратору жаловаться на пристрастность, с которой ведутся прения. При этом несправедливом упреке поднимается громкий ропот. Требуют, чтобы оратору был сделан выговор за оскорбление председателя. Гаде довольствуется ответом: Робеспьер, вы видите, какие усилия я прилагаю, чтобы восстановить тишину; я прощаю вам еще одну клевету.

Вождь якобинской партии еще долго продолжает жаловаться на неопределенные доносы, предметом которых он является, и на нарушение прав народа, пославшего его заседать в Конвенте. Как, — восклицает он, — когда здесь нет ни одного человека, который осмелился бы обвинить меня в лицо, приводя положительные факты против меня! Когда нет ни одного, который осмелился бы подняться на эту трибуну и вести со мной спокойное и серьезное обсуждение... — Так вот!