Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

тогда как низкая тупость, жестокая зависть, необузданное честолюбие, кровожадная подозрительность, жажда разрушения, ярость господства сбивают с пути тех несчастных, которых пороки старого правительства унизили и подготовили к преступлениям. Ужасный союз всех пороков и всех преступлений вскоре производит те следствия, которых от него следует ожидать. Народ, вечно волнуемый, вечно нищий, в конце концов начинает сожалеть о покое деспотизма и поддается ему от усталости и истощения. Вот к чему французы придут неминуемо, если вы не остановите их твердой и смелой рукой на краю пропасти, в которую их хотят столкнуть вероломные льстецы... В глубоком молчании уединения и сосредоточенности древние законодатели размышляли о счастье людей. Неужели среди дрожи самых кровожадных страстей, среди факелов, которыми они размахивают, среди кинжалов, к которым они взывают, сможем мы хладнокровно заложить основы благоденствия великой нации?.. Выйдя из гибельных сцен последнего времени, сумеем обуздать волнение, зложелательство, порочность; пусть временный, но необходимый, строгий и мудрый закон обуздает жестокие страсти, порожденные нашими политическими спорами.

За докладом Бюзо следовал проект декрета, по которому всякое лицо, которое посредством плакатов или афиш, публичных или распространяемых сочинений,

почетного штрафа, который наложила на себя парижская муниципальная власть, был, как видно, сформулирован в выражениях довольно многозначительной сухости.

[89]: См. книгу XV, § IV, и книгу XVI, § II этого тома.

речей, произносимых в публичных собраниях, с умыслом подстрекало или советовало убийство, покушение на жизнь или мятеж, должно было наказываться двенадцатью годами каторжных работ, если убийство или покушение не последовало, и смертью, если убийство или покушение было совершено. Печатники должны были наказываться четырьмя годами заключения, а распространители — от трех до шести месяцев тюрьмы. Доклад и проект декрета встречаются весьма бурными рукоплесканиями. Требуют немедленно начать обсуждение; но, при возражении нескольких членов, Конвент постановляет поставить проект, представленный Бюзо, в повестку дня на послезавтра[90].

В то же мгновение Жансонне просит слова и объявляет, что желает привлечь внимание Собрания к неотложному предложению, которое он считает необходимым для угашения всякого духа партийности и расстройства всякого рода интриг. Нужно, — восклицает он, — свести на нет клеветы тех людей, которые лишь притворяются, что служат народу, чтобы обманывать его, которые дышат только среди проскрипций и убийств; тех людей, которые уже настороже, чтобы напасть на конституционное творение, которое Конвент готовится воздвигнуть, чтобы распространять беспорядок, возвести анархию в систему и подготовить насильственный раскол всех частей Республики и неминуемое возрождение деспотизма. Отнимите у этих людей мощный предлог для обвинений против вас, доказав всем ваше совершенное бескорыстие. Подумайте, что Европа смотрит на вас. Повсюду деспоты заявляют, что упразднение королевской власти во Франции есть дело кучки смутьянов, которые хотят разделить между собой ее останки. Так вот ваш ответ: постановите, что ни один член Национального конвента не сможет принять и исполнять какую-либо должность ранее чем через шесть лет после установления новой конституции.

— Да! Да! — отвечает Собрание, которое, все поднявшись, декретирует возгласами принцип, изложенный жирондистским оратором[91].

Однако едва проходит первый порыв энтузиазма, как к некоторым членам возвращается способность размышления. Гарран-Кулон замечает, что столь поспешно принятое решение нарушает суверенитет народа, чей выбор никто не вправе ограничивать. Барер напоминает, что Учредительное собрание также декретировало неизбираемость своих членов. Но тогда, — говорит он, — обстоятельства были совсем иные. У нас был двор развращенный и развращающий; у нас был огромный цивильный лист, мы хотели предотвратить гибель отечества. Робеспьер внес великодушное предложение. Оно было принято с энтузиазмом; так и должно было быть, речь шла о Свободе; мы хорошо чувствовали, что это ограничивает суверенитет народа, что это стесняет осуществление его избирательного права. Но сегодня ваше решение не должно быть таким же; вы не можете граждански лишить наследства семьсот сорок девять граждан, которые, я надеюсь, будут иметь заслуги перед отечеством; судите о малой опасности переизбираемости по примеру Учредительного собрания. Из тысячи двухсот человек, прошедших сквозь сито общественного мнения, лишь восемьдесят-девяносто вернулись в Национальный конвент.

Бийо-Варенн, Матьё, Майль настаивают на сохранении декрета и нагромождают для доказательства его своевременности всевозможные греческие и латинские цитаты. Желая примирить противоположные мнения, Камю предлагает, чтобы исключение, вотированное по предложению Жансонне, применялось лишь к оплачиваемым должностям.

[90]: «Журналь де Деба э Декре», № 38, стр. 708; «Монитёр», № 303.

[91]: «Монитёр», № 303; «Журналь де Деба э Декре», № 38, стр. 711.

Я против этого различия, — восклицает Шабо; — от власти, а не от жалованья мы должны отказаться. Убежденное, что совершает великий акт гражданственности, Собрание оставляет свой вотум в силе.

На следующий день, по случаю чтения протокола, Ревбелль, бывший одним из немногих противников предложения Жансонне, хочет вновь обсудить декрет, который, по его словам, был принят в порыве добродетельного энтузиазма. При этих словах проявляется весьма живое волнение; с ожесточением требуют перехода к порядку дня.

Вас хотят столкнуть в пропасть! — восклицает оратор, — это ловушка, расставленная вашему бескорыстию. Его голос теряется в шуме. Слово ему, однако, сохраняют благодаря настойчивости Ланжюине и Дюко, которые напоминают своим коллегам об уважении к свободе мнений. Когда тишина восстановлена, Ревбелль продолжает: Я требую отечества, я утверждаю, что Конвент не имел права декретировать то, что он декретировал. Когда я прибыл сюда, я был гражданином. Вы осмелились лишить меня моего права... Я не хочу республики, в которой я не был бы гражданином. Нам приводили Ликурга: Ликург удалился в изгнание добровольно. Что сказал бы он, если бы у него отняли прекраснейшее звание, обладание которым он обеспечил бы своим согражданам? Готовятся великие события, многие происшествия задержат ваши труды. Вас хотят устранить, потому что вы любите порядок; вас хотят разъединить, даже распустить. Имейте мужество преодолеть ложный стыд, отменив ваш декрет, и отошлите это предложение для обсуждения вместе с вашей Конституцией.

Жан Дебри и Камиль Демулен вновь повторяют общие места, уже приведенные накануне в поддержку декрета, и Собрание, хотя и сильно поколебленное, переходит к простому порядку дня [92].

По этому примеру — а их можно привести еще двадцать — можно