Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

следовало предлагать без уверенности, что они будут поддержаны всей Жирондой. А ближайшие друзья Барбару не были предупреждены о том, что он собирается поднять оружие. Он хотел оставить за собой славу единственного автора мер, которые, как он полагал, должны были обеспечить спасение государства. Собрание вовсе не было готово выслушать, а тем более голосовать такие предложения. Оно удивлено и как бы ошеломлено. Робкие взглядом вопрошают смелых. Те знаками показывают, что оратор не удостоил их доверием и что они не могли сговориться, чтобы иметь обоснованное мнение о совокупности проектов, сочиненных в одной голове и внезапно представленных в разгар и без того столь раздражающих прений. Никто не чувствует расположения поддерживать обсуждение на новой почве, на которую поставил его Барбару. Вновь начинают совещаться, как ни в чем не бывало, о деталях задержания, произведенного на почте стараниями министра внутренних дел. Сам Петион признает, что четверное предложение представителя Буш-дю-Рона должно быть отложено. Даже не заходя так далеко, как Барер, он предлагает и добивается принятия декрета, предписывающего Генеральному совету прислать на следующий день десять комиссаров в Собрание для дачи объяснений по поводу злоупотребления контрасигнатурой мэра Парижа.

31-го числа в назначенный час появляется депутация Коммуны во главе с Анаксагором Шометтом. Даст ли он Национальному собранию второе издание речи, произнесенной им 15-го числа в Ратуше[85] и в которой он издали адресовал противникам якобинцев и революционных секций самые резкие оскорбления, сравнивая их с Суллой, Цезарем и Кромвелем? Отнюдь нет.

[84]: «Монитёр», № 306.

[85]: См. книгу XVII, § V.

Насколько он был дерзок и нагл в своей обычной среде, перед аудиторией, все симпатии которой он имел, настолько же он гибок и подобострастен, находясь перед лицом национального представительства [86]. Смущение оратора выражается в бессвязности и напыщенности его речи. Если бы справедливость и истина были изгнаны с земли, то именно здесь их можно было бы вновь обрести. Я прошу, во имя общественного спасения, законодателей выслушать меня до конца. Нужно напомнить вам, что такое сегодня Генеральный совет. 10 августа он состоял из людей, крепких патриотизмом; это были люди, твердые в принципах. Немногие из них, правда, были способны управлять столь большим городом. Несколько времени спустя совет изменил свое лицо; что ж! Лицо этого совета изменилось с тех пор еще раз. То небольшое число людей, которое составляет совет, твердо решило положить конец этой гнусной борьбе каких-то анархистов. Трусы всегда жестоки; они покинули свой пост. Те, кто остался, все воскликнули: „Пусть лучше погибнет совет Коммуны, чем будет нарушено общественное спокойствие, чем будет поставлено под угрозу спасение народа!“

Шометт наполовину признает преступления, в которых упрекают Генеральный совет; от его имени он обещает их наказание. В Коммуне были нарушители, — восклицает он, — то небольшое число чистых людей, которые заседают в совете, подведет их под топор закона!.. Мы сами донесем на тех из нас, кто совершил растраты, но вы не смешаете невиновных с виновными... Не подрывайте доверия граждан к нам!.. Как вы хотите, чтобы мы арестовывали подстрекателей к убийству, предотвращали вспышки восстаний, разоблачали негодяев, которые их возбуждают? — Наконец, дойдя до частного факта, по которому он обязан объясниться, Шометт не входит ни в какие подробности, но отрекается от всего, что могло задеть национальное представительство. Генеральный совет, как только узнал о декрете, не одобрившем муниципальное постановление от 19-го числа, приостановил отправку этой злополучной петиции, которая так нас взволновала. Что касается контрасигнатуры, если она была приложена к пакетам, уже приготовленным для почты, то это произошло вследствие давно установившегося обычая. Это всегда делалось без ведома мэра. Если Генеральный совет, казалось, дал свое согласие на петицию против департаментской гвардии, то потому, что счел себя обязанным не противиться желанию, выраженному комиссарами секций. Эти комиссары представляли не весь Париж, но большинство парижских секций.

Жиронда считает себя удовлетворенной объяснениями Шометта; она полагает их достаточно унизительными для Коммуны и воображает, что ее враг будет тем более побежден и унижен перед общественным мнением, чем более пренебрежительно великодушным выкажет себя Конвент по отношению к нему. Поскольку петиция не была отправлена, поскольку Генеральный совет признает, что был неправ, одобрив ее, поскольку он признает, что она не имела одобрения всех секций, сам Петион и Ласурс приглашают своих коллег оказать почести заседания раскаявшимся муниципалам и проголосовать за переход к порядку дня. Собрание, кажется, не расположено выказывать себя столь же снисходительным, как вожди Жиронды. Лишь после двух сомнительных голосований оно дарует в следующих выражениях индемнитет парижскому муниципалитету:

Национальный конвент, заслушав чтение постановления Коммуны от 30 октября[87], переходит к порядку дня по правонарушению этой Коммуны, заключающемуся в отправке по почте пакетов, задержанных вчера по приказу министра.

[86]: Вот как г-н Мишле выражается о Шометте по поводу этой речи (том IV, примечание IV, § II): Шометт пришел, ползком на брюхе, катался в низости лицемерного смирения, декламировал против анархистов (то есть против самого себя).

[87]: Это постановление гласило: Генеральный совет, из уважения к закону, переходит к порядку дня и постановляет, что закон будет разослан в сорок восемь секций.

Наконец, чтобы свято закрепить принцип неприкосновенности тайны писем, Собрание постановляет, что пакеты, задержанные на почте, будут возвращены отправителям невскрытыми [88].

[88]: «Журналь де Деба э Декре», № 42, стр. 785.

VIII

Комиссия Шести, ставшая к тому времени комиссией Девяти, получила поручение подготовить, помимо законопроекта об организации департаментской гвардии, декрет против подстрекателей к убийствам и покушениям[89]. Бюзо был вновь избран комиссией в качестве ее докладчика; он представил свой второй доклад 27 октября. Он не скрывал от себя, что закон, предложенный им и его коллегами, затрагивает неприкосновенность печати, которую республиканцы хотели бы видеть пользующейся неограниченной свободой; но он спешил добавить: Мы стоим перед печальной и настоятельной необходимостью; мы едва вышли, или, вернее, мы еще окружены теми революциями, которые придают человеческому роду всю его энергию, но которые в то же время развивают все страсти, чьи семена вскормило развращенное общество. Так, с одной стороны, возвышенность характера, сила чувств, живость ума, величие энтузиазма одушевляют и возвышают благородные натуры,