Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Коммуне, и через два часа несколько моих коллег пришли предупредить меня, чтобы я не проходил через двор Фельянов, потому что там меня ждут, чтобы зарезать.

В Собрании проявляется всеобщий порыв ужаса: Робеспьер вновь хочет завладеть трибуной. Председатель останавливает его: Робеспьер, Конвент не откажет вам в справедливости выслушать вас. Когда ваши обвинители закончат говорить, вы ответите всем одновременно.

Луве продолжает свою филиппику; он упрекает своего противника и в том, что тот делал, и в том, что делалось вокруг него: в знаменитом доносе, который он обрушил в самый день убийств на патриотов-депутатов, осмелившись упрекнуть их в том, что они проданы Брауншвейгу; в закрытии застав, в смертоносной прокламации, разосланной во все муниципалитеты Франции; в навязанном избирательному корпусу под угрозой кинжалов голосовании вслух; в избрании Марата, этого чудовища, которого Конвент извергнет из своей среды, если есть на земле какое-то правосудие.

Пылкий оратор затем развивает, под рукоплескания значительной части Собрания, ряд обвинений, одно язвительнее другого:

Да, Робеспьер, я обвиняю тебя в том, что ты давно уже клеветал на самых чистых патриотов, что ты клеветал на тех же людей с еще большей яростью в эпоху первых дней сентября, то есть в то время, когда твои клеветы были настоящими проскрипциями.

Я обвиняю тебя в том, что ты, насколько это было в твоих силах, не признавал, преследовал, унижал национальное представительство и заставлял его не признавать, преследовать, унижать;

Я обвиняю тебя в том, что ты постоянно выставлял себя предметом идолопоклонства, что ты терпел, чтобы перед тобой говорили, будто ты единственный добродетельный человек во Франции, единственный, кто может спасти отечество, и что ты сам двадцать раз давал это понять;

Я обвиняю тебя в том, что ты тиранил избирательное собрание Парижа всеми средствами интриги и страха;

Я обвиняю тебя в том, что ты явно шел к верховной власти.

Поручить Комитету общей безопасности рассмотреть поведение Робеспьера; немедленно вотировать закон против подстрекателей к убийству и покушению; наделить министра внутренних дел правом требовать применения общественной силы, с обязательством немедленно извещать об этом Национальный конвент; передать в комитет конституции вопрос о том, не необходимо ли для поддержания общественной свободы, перед которой должен отступить всякий частный интерес, издать закон, назначающий, как в Греции, изгнание всякому человеку, который сделал свое имя предметом раздора между гражданами; — таковы выводы Луве.

Но, — говорит он в заключение, — среди вас есть человек, чье имя более не осквернит мои уста, которого мне нет нужды обвинять, ибо он обвинил себя сам. Разве он не сказал вам, что нужно снести еще двести шестьдесят тысяч голов? Разве он не признался вам — в чем, впрочем, не мог отказаться, — что советовал ниспровержение правительства, что он провоцировал установление диктатуры и триумвирата. Этот человек все еще среди вас; Франция негодует, и Европа изумляется. Ради нашей славы, ради спасения отечества, не разойдемся, не осудив его.

Луве спускается с трибуны под бурные рукоплескания[107].

Несколько депутатов требуют немедленно вынести решение по Марату, а Робеспьера вызвать на следующий день к барьеру для ответа за свое поведение. Но Лакруа замечает, что Конвент передал на рассмотрение своего Комитета общей безопасности несколько доносов на Марата и что он не может вынести решение, не заслушав доклад, который этому комитету поручено ему представить. Что до Робеспьера, то, поскольку он поднялся на трибуну, полагают, что он сейчас же ответит своему обвинителю, но он ограничивается требованием, как до, так и после речи Луве, отсрочки для изучения возведенных на него обвинений и назначения дня для их опровержения. Конвент единогласно на это соглашается.

[107]: Это отмечено как «Монитёром», так и «Журналь де Деба э Декре». В отчетах об этом заседании 29 октября, которые они дают, эти две газеты расходятся в некоторых пунктах; мы соединили их элементы для написания нашего рассказа.

XI

По выходе из Конвента Робеспьер и его друзья отправились в клуб якобинцев. Толпа там была огромная, волнение крайнее: громко требовали исключения Луве, который, как говорили, сам лишил себя звания якобинца, осмелившись напасть на неподкупного. Некоторые менее пылкие члены предлагали взять Петиона судьей между Робеспьером и Луве, но неукротимый Мерлен (из Тьонвиля) восклицает: Как! Вы хотите установить арбитраж между принципами и заблуждением? Разве Петион не может ошибаться? Разве Петион не видится с Роланом? Разве Петион не принимает Ласурса, Верньо, Барбару и всех интриганов, которые нас преследуют?

Никогда свобода не была в большей опасности, — восклицает Робеспьер-младший; — не весь народ за нас; за нас только народ Парижа; вы единственные, кто хорошо осведомлен о действиях фракции... Нужно просветить департаменты, нужно, чтобы каждый член общества, каждый из зрителей на трибунах писал в провинции правду о том, что происходит.

Лежандр, Бентаболь, Фабр д'Эглантин делятся с присутствующими своими опасениями; наконец, Максимилиан, до сих пор молчавший, вмешивается в прения и во имя отечества требует отсрочки всякого личного обсуждения. Тогда Шабо призывает клуб последовать советам своего оракула и не спеша рассмотреть три вопроса: 1° Имеет ли Конвент право издавать декреты об обвинении? 2° Может ли он квалифицировать как преступление и наказывать как таковые факты, происшедшие в революционное время? 3° Может ли он без согласия нации извергнуть человека из своей среды и таким образом исказить национальное представительство[108].

Якобинцы, как видно, были весьма встревожены. Их опасения усиливало все более враждебное отношение, которое проявляли в Париже к Робеспьеру, Марату и их сторонникам многие федераты, сбежавшиеся по призыву Барбару и нескольких других жирондистских депутатов; в провинции — значительная часть аффилированных обществ, которые, казалось, каждый день готовы были отколоться от общего союза. Граждане, — восклицал несколько дней спустя с трибуны клуба Сен-Жюст, молодой приверженец пророка Робеспьера, — я не знаю, какой удар готовится, но все движется, все волнуется в Париже; Париж переполнен солдатами, и именно в тот момент, когда предстоит судить бывшего короля, когда хотят погубить Робеспьера, призывают столько