Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

в клуб; эта священная ограда — не арена гладиаторов, сражающихся друг с другом из-за частных страстей. Вы должны заниматься единственно тем, что касается Парижской коммуны. Записка министра содержит на этот счет важные факты. Нужно проверить факты; если они верны — применить к ним средства; если ложны — принять меры против министра. Что до Робеспьера, если он оклеветан, пусть обратится в суды.

РОБЕСПЬЕР. — В таком случае пусть Конвент оплатит судебные издержки.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, с иронической улыбкой. — Угодно вам, чтобы я поставил ваше предложение на голосование?

РОБЕСПЬЕР. — Конвент оплатил напечатание обвинения, он должен также, если не хочет меня выслушать, оплатить напечатание моей защиты.

Смех и ропот. — Депутат Парижа устремляется к трибуне; но председатель останавливает его одним словом. Робеспьер, — говорит он, — я призываю вас к порядку и к вашему месту.

Ребекки добавляет, угрожая жестом: Я требую, чтобы этот индивид не пользовался здесь деспотизмом слова, которым он сумел пользоваться в других местах.

Как только шум, вызванный этим инцидентом, несколько утихает, Бюзо продолжает: Я хочу отстранить от себя это обсуждение личностей, уже слишком долгое и слишком утомительное. Мое намерение не в том, чтобы бросать новые ферменты смуты в это собрание. Вы потребовали от министра внутренних дел доклад о нынешнем состоянии города Парижа. Он представляет вам факты, результат своих расследований, средства устранить зло. Нам предлагают обсудить доклад, а почему? Чтобы возобновить раздоры и личные счеты? Здесь речь идет о вещах, а не о людях. Я представил вам от имени комиссии, назначенной вами, два доклада: один о департаментской гвардии, другой о подстрекателях к убийству. Я требую, чтобы вы занялись как можно скорее этими двумя предложениями, и особенно

последним. Те, кто считает, что хорошо, когда можно убивать или подстрекать к убийству, тогда как законами запрещено угрожать даже дому своего соседа, смогут поделиться с нами своими мыслями. Я не унижусь до ответа им. Но если не оставить свободное поле всем враждебным страстям, невозможно установить обсуждение доклада министра самого по себе: его нужно передать в Комиссию и обсудить одновременно с проектом декрета, к которому он служит комментарием.

Конвент объявляет о закрытии прений и о передаче записки Ролана в комиссию Девяти. Но сразу после голосования Робеспьер хочет протестовать против этого решения, которое, по его утверждению, было навязано Собранию обманом. Его голос заглушается ропотом огромного большинства депутатов. Когда он настаивает, Луве просит слова, чтобы мотивировать обвинение, о котором он объявил час назад и которое готов обосновать немедленно. Тщетно Гора требует перехода к порядку дня. Любопытство берет верх над беспристрастием. Луве получает слово против Робеспьера.

X

Луве начинает так: Великий заговор одно время грозил нависнуть над Францией. Слишком долго он нависал над городом Парижем. Прибыв сюда, вы поверили, что одно ваше присутствие расстроит все козни. Состояние, в котором мы пребываем с тех пор, как вы здесь, показывает, что они были прерваны лишь на мгновение, что их продолжают с новым пылом. Пора узнать, состоит ли фракция, о которой говорят, из 7–8 членов этого Собрания или из 730 остальных, которые с ней борются. Нужно, чтобы из этой дерзкой борьбы вы вышли победителями или униженными. Нужно, чтобы вы дали отчет Франции в причинах, по которым вы сохраняете в своей среде этого человека, к которому общественное мнение относится с ужасом, — и презрительным жестом оратор указывает на Марата — нужно, чтобы торжественным декретом вы признали его невиновность или избавили нас от его присутствия. Нужно, чтобы вы приняли меры и против этой дезорганизующей Коммуны, которая продлевает узурпированную власть, и против агитаторов, сеющих смуту своими писаниями и плакатами.

Луве после этого быстрого вступления переходит к фактам; его слово, как свежезаточенный топор, вонзается в сердце дерева, которое он поклялся срубить. Чтобы пролить яркий свет на замыслы анархистов, он должен вернуться на шесть месяцев назад и напомнить, что происходило тогда в знаменитом месте, где собирались тысяча-полторы тысячи самых пылких патриотов Парижа.

Это место, — говорит он, — прошу вас, не заставляйте меня называть его...

— У якобинцев! Назовите их, — кричит множество депутатов.

— Я требую, чтобы Луве было позволено коснуться зла и приложить палец к ране, — восклицает Дантон.

— Да, Дантон, я коснусь его, — отвечает оратор, — но не кричите же заранее...

В этом месте, о котором я говорю не без некоторого уважения, из-за огромных услуг, которые члены собирающегося там общества еще недавно оказали отечеству, уже в первые месяцы 1792 года образовалась партия, слабая средствами и числом, но сильная дерзостью и безнравственностью, которая уже тогда примешивала к обвинениям против двора самые чудовищные обвинения против превосходной левой стороны Законодательного собрания. Во главе этой группы стоял человек, который, казалось, хотел узурпировать монополию слова, человек, которому некоторые пылкие говоруны постоянно расточали самые пышные похвалы, если только он сам себе их не расточал; человек, которого его доверенные лица объявляли единственным добродетельным человеком, единственным, кому можно доверить заботу о спасении отечества; человек, который расточал самую низкую лесть нескольким сотням граждан, сначала называемым народом Парижа, затем просто народом и, наконец, сувереном; человек, который, беспрестанно повторяя вечное перечисление заслуг, совершенств, бесчисленных добродетелей, коими он признавал себя наделенным, никогда не забывал, двадцать раз засвидетельствовав силу, величие, доброту, суверенитет народа, поклясться, что он тоже народ. Грубая уловка, посредством которой, смешивая вместе и идола, и поклонников, добиваются того, чтобы сделать их ответственными друг за друга; преступная уловка, которая удавалась всем узурпаторам, от Цезаря до Кромвеля, от Суллы до Мазаньелло.

Покончив таким образом с идолом якобинцев, Луве крупными штрихами обрисовывает льстецов, которые его окружают и кадят ему, всегда более бесстыдных в своих клеветнических преследованиях, более низких в своем подлом угодничестве перед толпой, более безрассудных в своем смехотворном обожествлении. Он перечисляет все интриги, в которые был замешан Робеспьер до 10 августа, отрицает за ним какое-либо участие в восстании, упрекает