Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Через два дня после этого славного дня, — продолжает Луве, — я заседал во временном генеральном совете. Входит какой-то человек; происходит большое движение. Я едва верю своим глазам; это был он сам, он пришел сесть среди нас, — я ошибаюсь, — он сел на то первенствующее место, которое сам себе выбрал в бюро.

Давно уже для него не существовало равенства. Как! Робеспьер, гордый Робеспьер, который в дни опасности покинул пост, на который призвало его доверие его сограждан, который с тех пор двадцать раз давал торжественное обязательство не принимать никакой общественной должности, который лишь однажды вечером, перед полутора тысячами свидетелей, соблаговолил обязаться стать советником народа, при условии, что народ выразит на то живое желание, — Робеспьер согласился стать простым муниципальным офицером! С этого момента мне стало ясно, что генеральный совет должен совершить великие дела и что некоторые из его членов призваны к высоким судьбам.

Но эта революция 10 августа, которую Робеспьер и его друзья, казалось, хотели конфисковать в свою пользу, разве она принадлежит им? Она — дело предместий и федератов, среди которых их не было; она — дело Законодательного собрания, на которое они не переставали нападать; она принадлежит тем двумстам мужественным депутатам[105], которые здесь, под грохот пушечных залпов, приняли декрет об отстранении Людовика XVI и несколько других, которые комиссия Двадцати одного держала наготове; революция 10 августа принадлежит всем. Но революция 2 сентября, варвары-заговорщики, — она ваша, она только ваша. Сами они ею похваляются; сами они с свирепым презрением называют нас лишь патриотами 10 августа, оставляя себе титул патриотов 2 сентября. Ах! Пусть останется это различие, достойное действительно того рода мужества, которое им свойственно! Пусть оно останется и для нашего долговременного оправдания, и для их долгого позора!

Мнимые друзья народа хотели свалить на народ Парижа ужасы, которыми была запятнана первая неделя сентября. Они нанесли ему самое смертельное оскорбление, они гнусно оклеветали его. Я знаю народ Парижа, ибо я родился и жил среди него! Он храбр, но, как все храбрые, он добр; он нетерпелив, но великодушен. Он живо чувствует обиду, но после победы он милосерден. Народ умеет сражаться, но не убивать. Правда, его видели целиком 10 августа перед Тюильри; ложно, что его видели 2 сентября перед тюрьмами. Внутри — сколько было палачей? двести, быть может, не двести. Снаружи — сколько было зрителей, удерживаемых поистине непостижимым любопытством? не вдвое больше.

Несколько монтаньяров прерывают его. — Луве восклицает: Вы отрицаете? Что ж! Спросите Петиона, он сам засвидетельствовал мне этот факт. — Но, — говорят, — если народ не участвовал в этих убийствах, почему он их не предотвратил? — Почему? Потому что власть мэра Парижа была скована, потому что Ролан говорил впустую, потому что министр юстиции не говорил, потому что председатели сорока восьми секций, готовые подавить столь ужасные беспорядки, ждали реквизиций, которых командующий генерал не отдавал; потому что муниципальные офицеры в своих шарфах председательствовали на этих чудовищных казнях.

Но Законодательное собрание — почему оно их не предотвратило? Законодательное собрание, представители народа, вы отомстите за него. Бессилие, до которого были доведены ваши предшественники, есть, среди стольких преступлений, величайшее из тех, за которые нужно наказать исступленных, на которых я вам доношу. Законодательное собрание ежедневно не признавалось, унижалось дерзким демагогом, который приходил к его барьеру навязывать ему декреты, который возвращался в генеральный совет лишь для того, чтобы доносить на него, который приходил даже в комиссию Двадцати одного угрожать ему набатом.

Уже целый час Луве метал с высоты трибуны свою жгучую речь, и Собрание слушало его, можно сказать, с лихорадочным вниманием, сдерживая ропот и удерживая даже рукоплескания, чтобы не потерять ничего из слов оратора и не отвлечь поток его стремительного красноречия. Но в этот момент негодование переходит в ярость. Лакруа и Камбон, которые, конечно, не были жирондистами, прерывают оратора, чтобы подтвердить его слова. Камбон, чувствуя, как в нем пробуждается воспоминание о всех схватках, которые ему пришлось выдержать против членов Коммуны, грозит кулаком Марату, Сержану и Панису и кричит им голосом стентора: «Негодяи, вот смертный приговор диктаторам!»

[105]: 200 депутатов из 749, составлявших Законодательное собрание. Эти слова Луве подтверждают то, что мы говорили (том II, книга VII, § X, и книга VIII, § X) о малом числе депутатов, заседавших 10 августа на скамьях Собрания и голосовавших за низложение Людовика XVI.

Лакруа, желая напомнить своим коллегам по Конвенту о мужестве, которое он проявил в эпоху, о которой напомнил Луве, просит оратора уступить ему на мгновение слово. Я хочу, — говорит он, — уточнить факты, которые только что были указаны. Через некоторое время после 10 августа, однажды вечером, во время моего председательства в Законодательном собрании, я уступил кресло Эро де Сешелю, вице-председателю; Робеспьер во главе депутации генерального совета Коммуны пришел требовать, чтобы декрет подтвердил уже фактически совершившееся уничтожение директории департамента. Я имел мужество воспротивиться этому предложению, а Собрание — мужество перейти к порядку дня. Спускаясь с трибуны, я удалился в конец левой стороны, и от барьера, где он находился, Робеспьер сказал мне, что если Собрание не сделает добровольно того, что он требует, его сумеют заставить сделать с помощью набата[106].

[106]: Мы рассказали эту сцену в т. III, книга X, § IV.

Робеспьер бросается к трибуне, его брат следует за ним; раздаются крики: Обвиняемого к барьеру!

Я не закончил, — продолжает Лакруа, жестом пригвождая Робеспьера к месту. — Эта угроза была повторена несколькими членами генерального совета Коммуны и слышана несколькими моими коллегами.

— Да, мы это подтверждаем! — восклицает некоторое число бывших депутатов.

Я вновь поднялся на трибуну и донес об этом факте Собранию. „Парижская коммуна, — добавил я, — может приказать нас убить; но заставить нас изменить нашему долгу? никогда!“ Несмотря на эту повторенную угрозу набатом, Собрание подтвердило свой отказ. Робеспьер и другие члены депутации пошли доносить на нас