Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

type="note">[639]. Историк Хизер Роллер полагает, что таких обезьян «преподносили» в знак «утверждения родственных отношений», где женщинам доставалась главная роль в выстраивании (и перестраивании) социальных связей[640]. Ховард считала, что ваи-ваи обменивались ручными животными прежде всего для того, чтобы устанавливать «социальные связи» между семьями и деревнями[641].

Таким образом, в Большой Амазонии обмен животными выполнял те же функции, что узы брака или традиционные формы невольничества. Нил Уайтхед утверждает, что «институты войны и брака <…> обычно воспринимаются представителями передовой мысли как сходные механизмы обмена людьми и их перехода из одного сообщества в другое». По словам Уайтхеда, «когда женщину выдавали замуж, то за тем, кто брал ее себе в жены, образовывался долг, и впоследствии этот непреложный социальный факт превратился в клише, посредством которого понимались многие имперские системы податей и связанные с ними режимы трудовых повинностей»[642]. Кстати, Ховард указывает, что во время переговоров об обмене прирученными животными ваи-ваи переходили на более официальный тон общения, «подобно тому, какого они придерживаются во время брачных переговоров, колдовских обрядов и приема на работу». Помимо этого, «матери печалились по поводу утраты питомца в таких же выражениях, какими они горевали о том, что их покинули вступивших в брак дети, точно так же оставив после себя воспоминания, ностальгические чувства и осязаемую пустоту (тишину, покинутый гамак, нетронутый маниок, непойманную дичь)»[643].

Подлежащие обмену животные не были товаром в европейском понимании этого слова. Фернандо Сантос-Гранеро и Уайтхед противопоставляют обмен невольниками у коренных народов Америки действовавшим в Европе в раннее Новое время системам коммерческого, ориентированного на рынок рабства. Если у европейцев труд раба «отчуждался ради материальной выгоды», то у коренных жителей Америки «труд оставался инвестицией в социальный статус человека, поскольку к такому подневольному труду его принуждало родство или ритуальное обязательство, а не институт права»[644]. То же самое касалось и прирученных животных: обмен ими служил основой становления социальных связей между различными группами. От самой поимки и до обмена, пока шло приручение, жизнь iegue, среди которых были и люди, и звери, протекала одинаково. Подобные языковые параллели и аналогии в практиках пленения людей и животных говорят о том, что понятия «дикий» и «ручной» служили мостом в дихотомии «человек – нечеловек»: с одной стороны, к диким причисляли новорожденных младенцев, чужаков и диких зверей, а с другой – к ручным относили людей и животных из ближнего круга. Чужаки порой искали сближения по собственной воле, иногда иностранец добивался дружбы или вступал в супружеские отношения с кем-нибудь из членов общины, а иногда он против воли попадал в плен во время войны и его признавали за нового родственника. Животное точно так же могли поймать во время охоты, но случалось, оно само решало поселиться на крыше человеческого жилища и становилось одним из тех ручных зверей, которых «не смели убивать» карибы на Доминике.

Благодаря интересу и обеспокоенности европейцев по поводу методов ведения войны источники раннего Нового времени достаточно подробно рассказывают о том, как в результате междоусобиц люди невольно оказывались в роли прирученных. Миссионер Реймон Бретон вкратце описывает два возможных исхода захватнических походов карибов. Бретон объясняет, что «они убивают пленных [мужчин] ударом bouttou [дубинки]», но «если схватят женщин, то отдают их в жены или в невольницы старикам; а если детей, то забирают их в рабство»[645]. В обширном по своей географии корпусе свидетельств колониального периода и более позднего времени встречаются практики, похожие на описанные Бретоном обычаи карибов. В XX веке в ходе поездки на реку Шингу, где живут тшикао, еще одни носители карибского языка, этнограф Патрик Менье зафиксировал значения слова egu (варианта iegue). Так называли «питомца, который живет в доме» – разные виды прирученных попугаев, обезьян и капибар, – ребенка, похищенного во время военного набега взамен кого-то из погибших родственников, и «трофеи, изготовленные из останков врага, в особенности флейты из берцовой кости и ожерелья, собранные из человеческих зубов»[646]. Сантос-Гранеро пишет, что для коренных обитателей Южной Америки главной целью войны было обретение «жизненного капитала», который «содержался в военных трофеях [и] телесных субстанциях» и который «также включал в себя непосредственный потенциал пленников и пленниц, а именно: репродуктивные возможности женщин, боевые способности мальчиков, воспитанных хозяевами в традициях их общества, и рабочую силу невольников, слуг и плательщиков податей, оказывавших услуги и поставлявших товары»[647].

Те же два исхода войны описывают и европейцы, которые сами оказывались подвержены воздействию различных моделей приручения. Порой они поддавались ему добровольно, как в случае с Колумбом и другими путешественниками, стремившимися торговать и вступать в альянсы, а порой вынужденно, попадая в плен в ходе собственных опустошительных набегов или организованных другими европейцами налетов. Такое вынужденное приручение испытали на себе испанские колонисты в Пуэрто-Рико, которых в конце XV века карибы подвергли хищническому укрощению в ответ на атаки испанцев и проводимые ими кампании по порабощению. По свидетельству сбежавшей от карибов пленницы, на «упомянутом острове Доминика живут две испанки и испанец, которых теперь не отличить от остальных caribes» и которые «уже не помнят Бога»[648].

* * *

Жители Европы и равнинной части Южной Америки привыкли к тому, что животных можно есть, и спокойно относились к этой идее. Однако они по-разному решали проблему, связанную с осознанием того, что с некоторыми из этих существ можно и нужно выстраивать доверительные отношения. Для европейцев таким способом стал запрет на употребление в пищу одних животных и объективация множества других, есть которых допускалось. В Южной Америке выход нашли в том, чтобы делить животных по условному признаку их дикости или прирученности. Основу скотоводства составляло убийство и употребление в пищу животных, которых прежде кормили, а приручение опиралось на постулат, что существо, которое кормят, нельзя убивать и есть, потому что оно стало родным. Главное отличие между скотом и iegue заключается в том, какое отношение они имеют к пище. Скот кормят, чтобы он стал пищей, iegue тоже кормят, но при этом есть его запрещено. Очевидным исключением из этого правила служит описанный Бретоном и уже упомянутый выше обряд инициации, когда мальчики ловили и какое-то время заботились о хищных птицах, прежде чем убить их во время церемонии (см. главу 4). Однако это было отнюдь не обыденное поедание скота – скорее, здесь чувствовалось сходство с отношением к военнопленным, которых содержат некоторое время, а потом казнят[649]. Такое преднамеренное и исключительное изменение существующей практики позволяло совершить действие, в иных обстоятельствах недопустимое. Это ясно видно по тому отвращению, которое коренные обитатели Южной Америки и Антильских островов испытывали при мысли, чтобы есть скот, по тому