Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

домашней идиллии большой красный ара сидит на руке у женщины и смотрит ей в лицо, обезьянка коата обнимает ее за шею, а зеленый попугай и две другие птицы сидят по сторонам, устремив на нее свои взгляды[604]. В исследовании 1973 года этнограф Эллен Бассо пишет, что в общине калапало (Бразилия), где она жила, приручение животных приравнивалось к материнству. Вслед за ней этнограф Кэтрин Ховард, которая жила в 1980-х среди ваи-ваи[605] на севере Бразилии, указывала, что именно женщины превращали птиц «либо в пищу, либо в близких человеку питомцев»[606].

Общие черты обнаруживаются в гостеприимстве, оказанном путнику, в заботе о новорожденном и в методах укрощения животных – все это формы приручения. Кормление представляет собой один из главных ритуалов приручения, и неважно, идет ли речь о людях или о диких животных. Определение, данное Бретоном слову iegue – «животное, которое кормят», – отразило неразрывную связь между приручением и кормлением. (У Бретона есть смежное с этим понятие, означающее «у меня нет животного», которое он перевел как «я не готовлю еды».) О том же пишут этнографы Карлос Фаусто и Луис Коста, утверждая, что «для народа канамари комменсализм[607] является частью непрерывного процесса установления родственных связей. Именно это происходит, когда кормление, связывающее женщину и ее питомца, перерастает в любовь (wu) и отношения между ними приобретают черты комменсализма»[608]. Присвоение такому животному имени служило еще одним важным способом закрепить за ним статус субъекта[609].

Илл. 5.2. Индианка проявляет заботу о своих птицах. Из книги Мануэля Марии Альбиса «О диковинках лесов Амазонии и искусстве исцеления без врача» (Cusiositá della foresta d’amazzonia e arte di curar senza medico). Национальная университетская библиотека Турина

Прежде чем начать давать младенцу твердую пищу, мать кормила его грудью, и, вероятно, то же самое происходило с детенышами животных. Францисканец Руис-Бланко утверждал, что, если они «не едят, [матери] дают им грудь»[610]. Описывая свои безуспешные попытки обратить в христианскую веру вождя араваков по имени Сабаико, миссионер-этнограф Уильям Генри Бретт, который проповедовал в Британской Гвиане в начале XIX века, тоже упоминает о подобной практике. В какой-то момент, пишет Бретт, «жена [Сабико] вышла к ним в необыкновенном, как ему показалось издалека, головном уборе». На самом же деле это «был детеныш павиана или красной обезьяны», который сидел у нее на плечах, «свесив ей на лоб передние лапки и опустив на них оскаленную мордочку». Это подтолкнуло Бретта поделиться наблюдением о том, что «индианки с большой заботой относятся к детенышам разных животных и даже кормят их грудью, как если бы то были их дети»[611]. Кроме того, детенышам животных часто давали предварительно пережеванную еду – распространенный способ приучить ребенка к твердой пище. О подобных случаях сообщал служащий колониальной администрации Эверард Им Терн – антрополог-любитель, который первым из иностранцев стал систематически писать о приручении животных. Им Терн, как и другие колонисты, отмечает, что ручных животных «кормили пережеванным хлебом из маниоки»[612]. Такие рассказы подтверждают довод этнографа Кэтрин Ховард о том, что кормление грудью и предварительное пережевывание пищи являют собой «социальное рождение» приемного дитя[613].

Превращение дикого животного в ручного iegue порой включало в себя нанесение на него пасты из плодов кустарника bixa orellana (бикса орельяна). Что немаловажно, заботясь о себе и своих близких, люди тоже смазывали тело пастой из биксы, которую еще называли roucou или achiote. Гумилья описывает, как матери наносили пасту себе на кожу, а затем «натирали ею всех своих детей, даже тех, кого кормили грудью, и делали это по крайней мере два раза в день, утром и вечером, а потом смазывали мужей, тратя на это немало времени»[614]. Это средство ценили за его многочисленные достоинства: благодаря его косметическому воздействию кожа становилась более гладкой и обретала красноватый оттенок, а кроме того, оно защищало от солнца, насекомых и невидимых сил зла. По сути дела, нанесение биксы воспринималось как необходимое условие для формирования индивидуальности. Европейские путешественники в раннее Новое время понимали это и указывали, что achihote и черная краска gengiap были важными элементами самосознания для коренного населения Антильских островов и Большой Амазонии. Без нанесенной на тело краски жители Антильских островов и Южной Америки ощущали себя нагими и избегали показываться на людях. В связи с этим Бретон охарактеризовал roucou как «chemise blanche» (фр. белая сорочка), обязательный предмет одежды, который украшал и одновременно защищал от солнца, морской воды и насекомых[615]. То же самое распространялось и на животных. Бретон пишет, что, живя у карибов, наблюдал, как они приручали хищную птицу и, пока она была птенцом, «окрашивали ей перья в красный цвет (rougi)». Когда птица подросла, то «стала летать в море», но, «даже став взрослой, эта птица каждый вечер без исключения возвращалась в привычное для себя место»[616]. Хотя Бретон не вдается в подробности, он понимает, что нанесение roucou было частью процесса, который делал птицу настолько ручной, что она возвращалась к ставшим для нее семьей людям.

Подобным же образом поступали и с попугаями. Распространенная среди коренных жителей берегов Амазонки и Ориноко процедура, известная под названием tapirage (тапираж), обращала на себя внимание с самого начала колонизации и заключалась в том, что у зеленых попугаев выщипывали перья, а затем наносили на фолликулы биксу или какую-нибудь другую мазь[617]. В результате этого у попугаев вырастали уже не зеленые, а желтые перья. В большинстве хроник цель этой процедуры сводится к тому, чтобы получить красивые желтые перья, а затем использовать их для создания ритуальных головных уборов и других предметов. Однако такого же обращения удостаивались люди и другие животные – им также выдергивали перья, шерсть, волосы и смазывали кожу achiote, – а это значит, что, по всей видимости, такую практику можно считать элементом приручения, и оно было тесно связано с удалением волосяного покрова и нанесением красного пигмента. Биксой смазывали не одних только птиц: Им Терн сообщает, что только что пойманное животное «брали на руки и натирали ему мордочку фароа – красным веществом, которым индейцы раскрашивают самих себя, – чтобы показать бедняге, что его поймали “хорошие, добрые люди”»[618].

Приручение, помимо всего прочего, предполагало еще и общение, о чем лучше всего говорит тот случай, когда одна из коренных жительниц убедила свирепого пса Бесеррильо сохранить ей жизнь. Конкистадор Галеотто Чей тоже писал, что знаком с народом какетио и что те часто просят ягуаров воздержаться от нападений на людей[619]. И, разумеется, приручая многочисленные