Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Этот новый вызов, брошенный в лицо национальному представительству, разоблачает 25 октября Барбару. Среди бурного волнения, поднятого его молодым другом, Бюзо восклицает: Вашим предшественникам несколько месяцев назад доносили на акты директорий департаментов, которые, казалось, хотели по случаю событий 20 июня образовать между собой коалицию; эти акты были аннулированы. А теперь вот муниципальный корпус принимает постановления, чтобы официально разослать петицию всем коммунам Франции! Граждане, наше правительство едино, все части имеют центр, он здесь. Но если бы некоторые коммуны вступили в коалицию, отошли от этого общего центра, вскоре на развалинах Республики установилось бы муниципальное правительство, которое было бы не чем иным, как самой чудовищной из анархий[81].

Шарлье, Жан Бон Сент-Андре, Манюэль, Лежандр требуют предварительного вопроса по доносу Барбару и ссылаются на принцип свободного обращения идей. Но всякий раз, когда Собранию представлялось ясное и точное предложение в духе умеренных мнений, оно без колебаний его принимало; поэтому оно без дальнейших прений голосует за декрет, составленный молодым депутатом от Марселя. Этот декрет гласил:

[81]: «Журналь де Деба э Декре», стр. 667. «Монитёр», № 295.

Национальный конвент отменяет и аннулирует постановление Парижской коммуны как противное законам и стремящееся установить официальную переписку муниципалитетов между собой, разрушить единство и неделимость Республики; постановляет, что члены Генерального совета, принявшие означенное постановление, будут лично ответственны за расходы, вызванные напечатанием и рассылкой этого постановления в департаменты и муниципалитеты Республики.

Но это решение, далекое от того, чтобы закончить ссору, лишь ожесточает ее. 30 октября Ролан пишет Конвенту, что, вопреки декрету от 25-го числа, Коммуна отправляет по почте, и за контрасигнатурой Петиона, пакеты, содержащие знаменитый адрес. Кто более всех удивлен этой новостью? Разумеется, бывший мэр. Он вынужден явиться на трибуну и признаться, что совершенно не знает, какое злоупотребление могли сделать его именем. Привилегия контрасигнатуры, то есть бесплатной пересылки писем и бумаг, скрепленных его печатью, была ему предоставлена после 10 августа. Вот уже шесть недель, как он подал в отставку с поста мэра Парижа, а выборщики все еще не смогли найти ему законного преемника. До тех пор он остается носителем контрасигнатуры, но бюро Коммуны пользуются ею по своему усмотрению, и он не может дать по этому поводу никаких разъяснений. После этого странного признания предлагают отнять у мэра Парижа, кем бы он ни был, привилегию, предоставленную первому магистрату столицы, когда все власти были, фактически если не юридически, сосредоточены в руках Коммуны. Шабо, гордый успехом, достигнутым несколькими днями ранее, хочет использовать новый инцидент, чтобы поймать Ролана в ловушку. Он спрашивает, каким образом министр мог узнать, что содержали пакеты, задержанные на почте; это можно было сделать, лишь нарушив тайну писем. Бывший капуцин с крайней яростью восстает против восстановления инквизиции. Образ мог показаться довольно странным в устах оратора; но самое необычайное было слышать, как защитник Коммуны нападает на министра внутренних дел за то, что тот сделал однажды и в определенных обстоятельствах то, что парижский муниципалитет позволял себе целыми месяцами, когда после 10 августа он выказывал столь же мало уважения к свободе переписки, как и к свободе печати[82]. Левая живо поддерживает Шабо и настаивает на том, чтобы Ролан был немедленно вызван к барьеру; Жиронда хочет, чтобы поведение министра, далекое от порицания, получило от Собрания формальное одобрение. Некоторые депутаты идут гораздо дальше, требуя немедленно отстранить Генеральный совет Коммуны. Эти различные предложения скрещиваются и вызывают невыразимый шум. Однако он на мгновение стихает, когда видят, как Барер поднимается на трибуну. Колеблющаяся часть Собрания увлеклась этим человеком, которому предстояло вскоре заслужить столь печальную известность своей трусостью, предательствами и обоюдоострыми докладами; она смотрела на него как на своего самого доверенного представителя, как на свой самый надежный оракул. Влияние, которое этот двуликий оратор уже приобрел, он старался упрочить, делая вид, что держит весы абсолютно равными между жирондистами и монтаньярами.

Барер начинает с того, что громит Коммуну, чтобы получить право заключить против Ролана. Я требую, — говорит он, — чтобы Генеральный совет, который так часто подавал и до сих пор подает пример нарушения законов, был немедленно отстранен. Этот орган, рожденный анархией, должен исчезнуть вместе с анархией. Я требую также, чтобы министр внутренних дел был без промедления вызван к барьеру и допрошен о том, каким образом он был осведомлен об отправке пакетов, доверенных почте. Я делаю это предложение ради чести самого министра. Хотя он прямо не обвинен, подозрение нависло над его головой. Вы не можете долее оставлять его под ним.

Первое предложение было сделано Барером лишь для того, чтобы вернее обеспечить принятие второго. Он не настаивает на отстранении муниципалитета, но добивается принятия декрета, вызывающего Ролана к барьеру. Тот немедленно повинуется и приходит дать Собранию требуемые от него объяснения.

Я, — говорит он, — приостановил отправку пакетов, потому что знал, что они содержат экземпляры адреса, якобы исходящего от сорока восьми парижских секций, адреса, который Конвент не одобрил, от которого несколько секций, которым его приписывали, отреклись, адреса, который стремился дискредитировать представителей народа в глазах их доверителей и способен был внести смуту в департаменты. Эти пакеты были, кроме того, снабжены контрасигнатурой человека, который от нее отрекался.

— Но каким образом, — говорит председатель, который допрашивал министра от имени Собрания, — вы узнали об этой отправке?

— Я получил записку от лица, которое участвовало в упаковке пакетов. Это лицо я не должен называть, потому что могу скомпрометировать себя ради общественного спасения, но не могу скомпрометировать того, кто дал мне сведение по доверию и из рвения к Республике[83].

Мерлен (из Тьонвиля) пытается выступить против Ролана, но его прерывает ропот огромного большинства Собрания. Не хотят ли, — восклицает он, — убить Республику? Если так ожесточаются против парижского муниципалитета, то потому, что хотят доставить Людовику XVI и гнусной Марии-Антуанетте сладостное удовольствие видеть, как убивают тех, кто заключил их в башню Тампля?

Бросая таким образом в прения имена знаменитых узников, Мерлен стремился еще более разжечь их; это вряд ли было необходимо, ибо уже целый час страсти кипели в