Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

заявить у барьера Национального собрания те же заявления[76]. Председатель

Гаде отвечает им:

Граждане, агитаторы стараются сбить с пути граждан Парижа; ваша петиция тому двойное доказательство. Нам представили адрес как желание сорока восьми секций; вы его отвергаете. Вас заставили поверить, что Национальный конвент намеревается создать гвардию для себя; вас обманули. Это для вас, граждане, для города Парижа; это для обеспечения единства Республики. Впрочем, вам надлежит просвещать ваших сограждан — вам, соединяющим чистую гражданственность со знаниями, которые привлекают доверие [77].

В то время как некоторые парижские секции решительно откалывались от связки, которую Коммуна надеялась образовать против Жиронды, провинциальные муниципалитеты и департаментские администрации присылали адреса, одобряющие декрет, предложенный Бюзо. К этим письменным демонстрациям, стекавшимся со всех концов Франции, вскоре прибавилась другая, еще более знаменательная. В воскресенье 21 октября у барьера появляются делегаты марсельского батальона, о прибытии которого в Конвент Барбару уже неоднократно объявлял.

Мы прибыли с берегов Средиземного моря, — говорит Лаллеман, их оратор, — предложить нашу кровь нашим парижским братьям, которым угрожали солдаты деспотов. Но дни опасности миновали, и единственные враги, с которыми нам остается сражаться здесь, — это агитаторы, жаждущие трибуната и диктатуры.

[76]: Несколько дней спустя к этим протестам присоединились секции Мирабо, Тюильри, Мольера и Лафонтена, Братства, Марэ.

[77]: «Монитёр» не приводит этого ответа председателя; он находится в «Журналь де Дебаэ Декре», стр. 592.

Мы предлагаем вам наши руки против них... Граждане представители, вы принадлежите восьмидесяти трем департаментам, следовательно, вы наши так же, как и граждан Парижа, и военная служба при вас, при общественных учреждениях есть общее право всех солдат отечества, об осуществлении которого мы вас просим. Мы знаем, что некоторые люди говорят парижанам, будто это требование является оскорблением, как если бы для них было оскорбительно признать, что мы их братья и что мы имеем те же права. Мы знаем также, что им повторяют, будто Национальный конвент хочет установить вокруг себя преторианскую гвардию. На эту клевету отвечает одно слово: мы будем там! Дети Марселя умеют повиноваться, как умеют сражаться; они ненавидят диктаторов, как и королей, и вы можете рассчитывать на них для поддержания ваших законов против людей, которые не захотели бы никаких[78].

Едва марсельская депутация покинула барьер, как другая депутация является туда от имени людей 14 июля и секции Кэнз-Вен. Оратором является не кто иной, как Гоншон, самый знаменитый и самый многословный из народных ораторов. Мы не последуем за ним в бесконечной череде его политических аксиом, напыщенных сравнений, сентиментальных фраз. В его речи было всего понемногу: неоднократные призывы к согласию, пышные похвалы народу Парижа, проклятия военному закону, слова дружбы, обращенные к братьям из департаментов [79].

В сущности, какова была цель этой речи, автор которой имел тайные сношения с Роланом и его друзьями и на которую председатель Гаде дал возможно более сочувственный ответ [80]? Жиронда в конце октября находилась в самом разгаре своей борьбы с Горой, она имела явную поддержку департаментов; она хотела, без сомнения, посредством ловкой диверсии успокоить парижские тревоги и дать залог умеренности, с которой она воспользуется победой, казавшейся не могущей от нее ускользнуть.

Весьма вероятно, что именно жирондисты или, по крайней мере, некоторые члены этой партии, близкие к дому Ролана, инспирировали петицию Гоншона. Вдохновители так называемого делегата предместья Сент-Антуан позволили ему дать полную волю своему красноречию, с тем чтобы в заключение он присоединился к идее создания гвардии, основные элементы которой должны были быть поставлены департаментами; они даже разрешили ему потребовать в залог союза между Собранием и народными массами отмены закона, в силу которого Марсово поле было обагрено кровью 17 июля 1791 года. По их мнению, эта уступка должна была возместить тот агрессивный по отношению к парижскому населению характер, который могло носить формирование департаментской гвардии.

[78]: Речь марсельского оратора гораздо менее полна в «Монитёре», № 296, чем в «Журналь де Деба э Декре», № 32, стр. 589.

[79]: Речь Гоншона полностью находится в «Монитёре», № 299, и в «Журналь де Деба э Декре», № 34, стр. 634.

[80]: Вот текст ответа Гаде:

Достойные и великодушные граждане, вы говорите о свободе так, как умеете ее защищать. Ничто не сравнится с вашей любовью, кроме энергии, с которой вы ее провозглашаете, и когда я говорю вам это, я не льщу, я рассказываю. Ибо если бы свобода могла погибнуть во французской республике, она нашлась бы в предместье Сент-Антуан. Национальный конвент приглашает вас на свое заседание.

Но эта своего рода инсценировка, первым актом которой было появление земляков Барбару, а вторым — появление Гоншона и приданных ему статистов, ни к чему не привела по вине самих тех, кто ее подготовил. Жиронда не сделала никакого формального предложения. Гора, более искусная, сумела выбрать из того сумбура, который Гоншон принес на трибуну, единственную идею, которая могла подойти для ее замыслов, — немедленную отмену военного закона. Шабо предлагает ее, жирондисты не могут отказать после того, как столь хорошо приняли народного оратора, который ее требовал. Она тотчас же принимается единогласно, и заседание закрывается среди всеобщего энтузиазма. Расходясь, каждая партия поздравляет себя с этим днем. Жиронда произвела огромный расход пустых и звонких фраз, выставила напоказ великолепные чувства, выслушала и встретила рукоплесканиями превосходные речи, но ничего не добилась. Гора одним ловким движением изъяла из арсенала законов оружие, которое в определенный момент могло бы стать гибельным для нее и ее союзников.

VII

Парламентский фокус, столь ловко исполненный Шабо, не мог унять злобу парижских демагогов. Собрание отказало в банальной чести напечатания дерзкой петиции, которую так называемые делегаты сорока восьми секций пришли ему вручить. Вожаки из Ратуши не хотят, чтобы этот образчик красноречия пропал для Франции; они заставляют Генеральный совет Коммуны принять постановление, в силу которого этот документ будет напечатан за счет муниципальной кассы, расклеен на стенах Парижа, разослан в восемьдесят три