Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

«Монитёр» гласит: «обвиняемого отпускали, и он шёл бросаться на пики». Наша версия — верная. Эти с виду маловажные слова, право, заслуживают сохранения; они прибавляют, если это возможно, к ужасу подобного рассказа.

КНИГА XII. — РЕЗНЯ В ПАРИЖЕ.

I. Резня продолжается в Аббатстве. — II. Оргия убийц. — III. Резня в Консьержери и Шатле. — IV. Резня в Ла Форс. — Принцесса де Ламбаль. — V. Резня у Бернардинцев. — VI. Что делали Коммуна и Законодательное собрание утром 3 сентября. — VII. Девицы Казотт и де Сомбрёй. — VIII. Бахман, зарезанный законно. — IX. Резня в Бисетре. — X. Законодательное собрание выходит из летаргии. — XI. Циркуляр Наблюдательного комитета. — XII. Чрезвычайная комиссия хочет подать в отставку. — XIII. Резня в Сальпетриере.

I

Нужно было бы призвать мрачный гений Данте, чтобы изобразить ужасы ночи со 2 на 3 сентября 1792 года: демон резни, парящий над Парижем, власти безмолвные или соучаствующие, масса населения, погружённая в угрюмое оцепенение, друзья свободы, разобщённые, бессильные; самые смелые бегут искать поддержки своих секций, чтобы попытаться вырвать у смерти наименее скомпрометированных заключённых; гражданские комитеты повинуются беспрестанно возобновляющимся требованиям убийц, нанятых децемвирами из мэрии.

Убийцы работали, согласно выражению, освящённому официальными документами, в пяти различных местах: у калитки на улице Сент-Маргерит; в ста шагах оттуда, во дворе Сен-Жермен-де-Пре; в Ла Форс, в Шатле, в Консьержери[1].

Повсюду происходят почти одинаковые сцены; единообразие обстоятельств, сопровождающих убийства, выдаёт исполнение заранее установленного плана и данного пароля[2]. Мнимый суд, устроенный в Ла Форс, употребляет формулы, совершенно сходные с теми, которые, как мы видели, были приняты в Аббатстве. Так как эти две тюрьмы были известны как специально предназначенные для политических заключённых, то у последних не возбуждали никакого страха, никакой мысли о сопротивлении, произнося перед ними их перевод из одной тюрьмы в другую, и наоборот: «Проводите господина в Ла Форс!» — «Проводите господина в Аббатство!» Та же перевёрнутая фраза служила смертным приговором, если только, для особой точности, не употребляли ту общую формулу, которая прилагалась ко всем положениям и аттическую соль которой муниципальный чиновник Гиро расхваливал перед Национальным собранием: «Освободите».

Как ни тягостно следовать шаг за шагом за убийцами по различным местам, где они устроили свою бойню человеческого мяса, нам надобно предпринять это печальное паломничество и останавливаться на каждой из этих станций смерти. Жертвы погибли, в глубине сердца взывая к совести человеческого рода. Исполним, если возможно, их последнюю волю, не поскупимся на жалость — эту безобидную месть — к тем несчастным, чья память не требует от нас иного искупления.

Между двумя калитками тюрьмы Аббатства заседает суд, избранный и возглавляемый Майяром. Тот уже велел зарезать Монморена и Тьерри де Виль-д'Авре. Чтобы какой-нибудь непредвиденный случай не остановил его страшных казней, он считает благоразумным начать с тех, кто был ему особо указан.

В числе их были два мировых судьи, Бюоб и Боскильон — из секций Обсерватории и Пуассоньер, — осмелившиеся начать следствие против виновников дня 20 июня. Бюоб был человеком высокого роста, очень крепким; он мужественно защищался от своих убийц, поверг и ранил нескольких, прежде чем пал под их ударами[3].

Граф де Витгенштейн, генерал-лейтенант, бывший командующий Южной армией при министерстве г-на де Нарбонна, выказал больше покорности. Едва представ перед Майяром, он отлично понял участь, которая ему уготована; поэтому он спокойно передал председателю убийц своё завещание и самые ценные вещи, прося переслать их семье[4].

Один швейцарский офицер, г-н де Рединг, был ранен 10 августа в Тюильри. Чудесно спасённый в минуту захвата дворца, он был обнаружен в своём убежище и отведён в Аббатство. Отделённый от других швейцарских офицеров из-за раны, он был помещён в ризнице тюремной часовни. Одна женщина, из нежной привязанности надевшая платье сестры милосердия, не отходила от изголовья молодого раненого. Неделю назад большинство других офицеров перевели в Консьержери, а утром его импровизированную сиделку вывели из Аббатства. В первые часы резни о Рединге забыли. Но его имя и звание замечает один из судей, просматривающий тюремный список. Двое убийц посылаются за ним: они проникают в часовню, переполненную заключёнными, а оттуда в ризницу, где находят Рединга лежащим на убогой постели. Они готовятся стащить его с ложа страданий и вести на казнь. Несчастный говорит им умирающим голосом: «Ах, господа, я довольно страдал, я не боюсь смерти; из милости, дайте мне её здесь...» Но его палачи глухи к его мольбам: его уносят, доносят до входа в тюрьму и тотчас закалывают[5].

Молодой де Моссабре, адъютант герцога де Бриссака, когда тот был командиром королевской гвардии, хочет спастись через камин комнаты, где за минуту до того лежал несчастный Рединг, но находит железные решётки, мешающие ему пролезть. В него стреляют в камине несколько раз из ружей; когда это средство не удаётся, зажигают солому. Дым заставляет его упасть полузадохнувшимся; его приканчивают перед дверью калитки.

Смерть г-на де Лалё, бывшего офицера Лионского полка, а впоследствии генерал-адъютанта парижской национальной гвардии, была ужасна. Один из убийц, носивший горестно-знаменитое имя — Дамьен, — бросается на него, охваченный невыразимой яростью, валит к своим ногам, распарывает ему бок, погружает руки в рану, вырывает ещё трепещущее сердце и подносит его ко рту, крича: «Да здравствует нация!» Кровь, говорит один очевидец, капала у него изо рта и образовывала нечто вроде усов[6].

II

Эти отвратительные сцены длились всю ночь при свете факелов, которыми поставщики суда пользовались то для освещения выхода жертв, то для того, чтобы идти за другими по тюремным коридорам[7]. Чтобы терять как можно меньше времени, несчастных приводили к двери страшного места, где заседали Майяр и его суд. Они могли таким образом присутствовать при мнимом суде, решавшем участь того, кто их опередил. Едва председатель произносил приговор, он заботливо отмечал в тюремном списке одним словом — «смерть» или «свобода» — решение суда; затем, как будто производя продажу с молотка, холодно произносил: «Следующий!»

Судьи и палачи сменяли друг друга, чтобы работа никогда не останавливалась. Пока одни, пресыщенные вином, убийством и резнёй, отдыхали, лёжа на скамьях, стоявших в том самом зале, где заседал суд, другие курили, ели, пили, судили, убивали. С обнажёнными руками, окровавленными ладонями, они просматривали тюремный список, разложенный на столе[8], на который облокачивался Майяр. Этот стол был завален трубками, бутылками, стаканами, хлебом и бумагами, ибо туда клали свидетельства, приносимые мужественными гражданами, приходившими требовать