Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

его дано во втором томе «Истории сентябрьских дней» г-на Гранье де Кассаньяка. Всё в нём выдаёт смятение того, кто его писал, и тех, кто собрался у стола, за которым в течение сорока восьми часов совещались главари убийц.

На каждой строке есть вставки и помарки. Редакция полна противоречий. Так, Пани объявляет себя уполномоченным избрать себе трёх коллег, а избирает шестерых! Из этих шестерых трое не входят ни в старый, ни в новый совет: Гермёр, Марат, Дефорж.

Подпись Ланфана читается весьма отчётливо, хотя и зачёркнута. Уже задним числом заметили, что слишком неправильно, чтобы один из администраторов, назначенных самим постановлением, подписывал своё собственное назначение. Эта зачёркнутая подпись самым явным образом доказывает, что назначаемые лица присутствовали, что они даже уже вступили в должность прежде, чем незаконное постановление дало им хотя бы тень официального мандата.

Два последних имени, Марата и Дефоржа, вставлены посредством выноски на полях. Вероятно, позволяя «Другу народа» господствовать над собой, заговорщики мало желали иметь его коллегой и явным главарём; они не включили его в первоначальное постановление. В эту минуту, без сомнения, явился Марат и навязал себя со своей обычной наглостью.

Дефорж назван в самом постановлении «начальником канцелярии в мэрии», должность, которая кажется несовместимой с новой функцией, которой его облекают; но Дефорж был личным другом Дантона (см. столь интересные «Мемуары» графа Мио де Мелито). Революционному министру важно было иметь в лоне наблюдательного комитета своего человека, который держал бы его в курсе всего, что там может замышляться; вероятно, в последнюю минуту он велел сказать, чтобы назначили Дефоржа, — и его назначили.

[27] В конце этого тома читатель найдёт примечание о постановлениях, принятых различными секциями в первые дни сентября 1792 года и указывающих на состояние реестров сорока восьми парижских округов в отношении этого зловещего события.

[28] Мы взяли самые выдающиеся черты речи Верньо из «Монитёра», с. 1050, и из «Журналь де Деба», № 311, с. 22. Эта последняя газета даёт следующую версию последней фразы речи Верньо: «Надобно копать могилу нашим врагам, иначе сон Парижа низвергнет нас в нашу собственную».

[29] Двумя светскими заключёнными были г-н Мартен де Мариво, бывший адвокат парижского парламента, и Лабруш, надзиратель училища глухонемых, арестованный вместе с аббатом Сикаром из-за своей привязанности к этому благодетелю человечества.

Некоторые историки, и в особенности г-н Гранье де Кассаньяк (с. 449 т. II), говорят о других заключённых, содержавшихся также 2 сентября в арестном доме мэрии и будто бы отправленных в Ла Форс и Консьержери, где они также были перебиты. Они введены в заблуждение ошибочными указаниями газеты Марата и протокола генерального совета Коммуны. В поспешности событий составители, без сомнения, написали вместо слова «Аббатство» слово «Ла Форс» или «Консьержери». Все заключённые арестного дома мэрии были перевезены одновременно в Аббатство. Рассказ аббата Сикара на этот счёт категоричен. Если бы отдельные лица были отвезены из мэрии в другие тюрьмы и перебиты на улице, от этого факта, очевидно, остались бы какие-нибудь следы в современных рассказах.

[30] Пылкое и почти исключительное участие марсельцев в сентябрьской резне удостоверяется большинством тех, кто избежал этих отвратительных сцен, в особенности аббатами Сикаром и Сореном, находившимися один в Аббатстве, другой у Кармелитов, Журниаком де Сен-Меаром и братом Бертрана де Мольвиля. Лица, с которыми они соприкасались, все говорили на провансальском наречии, и именно знанию этого наречия трое последних были обязаны своим спасением.

[31] В начале наших разысканий нам посчастливилось обнаружить в канцелярии уголовного суда императорского парижского суда объёмистое дело о преследованиях, возбуждённых в IV году против сентябрьских убийц. Позднее мы нашли в Лондоне, в Британском музее, речь, которую председатель уголовного трибунала Гойе, впоследствии министр юстиции и член Директории, произнёс, резюмируя прения, происходившие перед жюри по поводу этих преследований. Таким образом, мы смогли восстановить всё устное и письменное следствие этого процесса, чьи рассеянные материалы лежали в пыли канцелярий и библиотек. Мы пользовались ими на протяжении всего нашего рассказа. Именно таким образом мы смогли прибавить новые подробности к уже известным. В конце этого тома читатель найдёт краткое изложение этого громадного процесса; после каждого эпизода мы даём возможно более точное указание на особое дело, из которого его заимствуем.

До сих пор единственными рассказами, которыми могли пользоваться историки для описания первой сцены резни, были рассказы Меэ-сына и аббата Сикара. Меэ рассказывает, что федерат, подавший сигнал к резне, был спровоцирован одним из священников, ударившим его тростью по голове. Писатели, поставившие себе задачей искажать истину о сентябрьских событиях, естественно, ухватились за это утверждение. Однако оно не подкрепляется показанием ни одного другого очевидца; газеты и речи той эпохи, даже те, что служат апологией резни или стараются её оправдать, не делают на него никакого намёка. Простой здравый смысл отказывается допустить эту версию. Можно ли предположить, чтобы несчастный заключённый сопротивлялся и бил, когда знает, что всякое сопротивление невозможно, что всякое насильственное действие может повлечь за собой страшные возмездия? Можно ли особенно предположить, чтобы человек, кто бы он ни был, а тем более священник, дал увлечь себя нелепой вспышкой гнева, видя себя окружённым безумцами, изрыгающими на него потоки оскорблений? Можно было бы самое большее допустить, что, отстраняя пику или саблю, направленную слишком близко к его лицу, или желая притянуть к себе дверцу кареты, один из заключённых сделал тростью безобидное движение. Но надо иметь ум, слишком уж предубеждённый в пользу убийц, чтобы видеть в этом движении, даже если оно было сделано, какое-либо, сколь угодно ничтожное извинение этим ужасным убийствам.

Историк, с которым мы часто расходимся, г-н Мишле, превосходно описал эту ужасающую сцену, с. 439 т. IV его «Истории Революции».

[32] Именно под его председательством и при его явной поддержке утром того же дня было принято в Люксембургской секции кровожадное предложение, текст которого мы привели выше.

[33] Протокол Люксембургской секции выражается так: «Гражданин Танш заявляет, что он прилагал все усилия, чтобы принять надлежащие меры для предотвращения происшествий, которых были основания опасаться в отношении заключённых, содержащихся у Кармелитов, но что его благоразумие не смогло их предотвратить».

«Происшествия, случившиеся у Кармелитов»! Как хорошо это выражение характеризует официальный язык эпохи!

По этому изложению Собрание довольствуется тем, что воздаёт хвалу благоразумию и патриотизму командира, и постановляет немедленно сообщить генеральному совету Коммуны о только что случившихся событиях и сопровождавших их обстоятельствах.

[34] За всеми подробностями относительно резни в монастыре Кармелитов мы отсылаем к столь интересному и столь тщательно точному труду, который г-н Александр Сорель только