Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

осмотра Ла Форс, женского отделения. — На стол кладут сумму в сто луидоров золотом и т. д., всего 2 463 ливра, каковая сумма найдена в кармане одного швейцарца, заключённого в Аббатстве и убитого».

И всё.

На запрос Законодательного собрания муниципальность отвечает отправкой четырёх комиссаров — Трюшона, Дюваль-Детена, Тальена и Гиро, которым поручено ознакомить его с положением вещей и договориться с ним о мерах, какие надлежит принять в данных обстоятельствах[44].

Делегаты Коммуны приходят в зал Манежа около половины третьего ночи. При тусклом свете нескольких ламп, в присутствии немногих членов, рассеянных по мрачным и пустым скамьям, они поочерёдно произносят свои зловещие доклады. «Большинство тюрем теперь пусты, — говорит Трюшон; — около четырёхсот заключённых погибло; выпущены заключённые за долги и некоторые женщины. — Сначала двинулись к Аббатству, — прибавляет Тальен; — народ потребовал у привратника списки. Заключённые, содержавшиеся по делу 10-го числа и по обвинению в подделке ассигнатов, погибли немедленно; только одиннадцать были спасены. Коммуна устами своих магистратов прилагала все усилия, чтобы дать услышать голос человечности, но усилия её были бессильны. Главнокомандующему был отдан приказ отправить в разные тюрьмы отряды вооружённой силы, но служба на заставах требует такого множества людей, что не остаётся достаточно народу, чтобы вполне обеспечить добрый порядок».

Жалкая отговорка! Как будто из всех служб самой неотложной не была охрана тюрем в ту самую минуту, когда они были захвачены шайками убийц!

Гиро добавляет последнюю черту к рассказам своих коллег, указывая на факт, важный, по его словам, для чести народа:

«Народ организовал суд из двенадцати человек, и по тюремной записи и по нескольким вопросам, заданным заключённому, судьи возлагали руки ему на голову (sic) и говорили: „Считаете ли вы по совести, что мы можем освободить г-на ***?..“ Это слово „освободить“ и было осуждением. Когда говорили „да“, обвиняемого для вида отпускали, и он тотчас падал на пики[45]. Если его признавали невинным, раздавались крики: „Да здравствует нация!“ — и обвиняемому возвращали свободу».

Что историк может и должен подавлять своё волнение, рассказывая о делах, давно совершившихся и на которые он призывает суд потомства, — это понятно; но чтобы в ту самую минуту, когда убивают и когда убийцы предаются святотатственной пародии на все формы правосудия, какой-то оратор хладнокровно излагал самые отвратительные подробности самого чудовищного нарушения законов и нравственности, и это в присутствии Национального собрания, которое хладнокровно его слушает, — вот чудовищность, в которую следовало бы отказаться верить, если бы оставалась хоть малейшая возможность сомневаться!

Примечания:

[1] Выражение, употреблённое г-ном Альфонсом Эскиросом в его «Истории монтаньяров», с. 449.

[2] А. Марра и Дюпон (де Бюссак), «Летописи Революции», с. 342.

[3] См. письмо, которое г-н Луи Блан написал 10 декабря 1856 г. г-ну Кювилье-Флёри; оно было помещено в «Журналь де Деба» от 19 декабря того же года и воспроизведено в «Последних исторических исследованиях» г-на Кювилье-Флёри, с. 418 первого тома (1859).

[4] Это слово, совершенно точное и глубоко характерное, принадлежит не нам; оно принадлежит авторам «Парламентской истории», гг. Бюше и Ру, которые заявляют, что сентябрьские дни были «делом административным» (т. XVII, с. 605).

[5] Мы собрали в примечании в конце этого тома доказательства предумышленности резни. В том же примечании мы обсудили утверждения историков, принявших систему, отличную от нашей; читатель рассудит между ними и нами.

[6] «Французская революция», т. VII, с. 193.

[7] Сержан в оставленных им записках отрицал это соучастие и утверждал, будто провёл весь день 2 сентября за городом. Это бесстыдная ложь. Все документы, исходившие в тот день от наблюдательного комитета, носят его подпись. Невозможно ни на миг остановиться на утверждениях, содержащихся в «Мемуарах» Сержана. Все те, что мы могли проверить, оказались ложными. Мы были вынуждены тщательно отстранить его свидетельство от нашего рассказа и искренне сожалеем об историках, взявших его себе в путеводители.

[8] См. прения о причинах сентябрьской резни, происходившие у якобинцев. («Монитёр» от 14 ноября 1792 г., с. 1354). Вот дословные слова Колло д'Эрбуа: «2 сентября есть великий член Символа веры нашей свободы. Без этого дня революция никогда бы не совершилась. Не было бы ни свободы, ни Конвента».

[9] Мы пользуемся выражениями самого постановления генерального совета Коммуны от 10 мая 1793 года. Это постановление и другие документы, которые читатель найдёт в конце этого тома, с избытком доказывают все те расхищения, в которых справедливо упрекали устроителей парижской и версальской резни.

[10] См. в конце тома примечание о Майяре и его шайке.

[11] «Журналь дю Клёб де Жакобен», № CCLV.

[12] Протоколы Коммуны:

«Заседание 24 августа. — По постановлению секции Оратории совет постановляет, что два его члена, которые отправятся в Национальное собрание, потребуют там петиции, поданные против дня 20 июня и в пользу г-на де Лафайета.

Заседание 29 августа. — Секция Санкюлотов является в совет просить помещение, где депутаты секций, назначенные ad hoc, могли бы собираться для проверки подписей двадцати тысяч. Их рвению рукоплещут и предоставляют им зал Братского общества, у якобинцев, с предложением Обществу якобинцев соблаговолить согласиться на эту меру».

[13] По поводу этих проскрипционных списков, которые расклеивались у самых дверей подозрительных, мы приводим письмо, доказывающее, что национальные гвардейцы, чьи колебания и равнодушие привели к катастрофам 20 июня и 10 августа, не находили пощады у составителей проскрипций. Оно принадлежит командиру батальона Сент-Маргерит Бонно, чьё другое письмо, превосходно отражающее характер нерешительного буржуа, желающего быть в ладах со всеми партиями и принимающего соответственно этому свои предосторожности, мы уже приводили во втором томе, книга XII, § III. Видно, что Бонно это очень плохо удаётся. Как и многие другие, он, должно быть, слишком поздно понял, что от демагогии никогда не приходится ждать ничего доброго, даже если старался вступить с ней в сделку и пожертвовал ей своими убеждениями и совестью.

Вот письмо, которое он адресовал 1 сентября председателю Законодательного собрания (мы сохраняем его слог и орфографию):

«Г-н председатель,

честь имею заметить вам, что г-н Моморо, председательствующий в секции Кордельеров, именуемой Марсельской, только что велел напечатать в „Социальном круге“, на улице Французского театра, № 4, список избирателей, собиравшихся в Сент-Шапель, в который он внёс и велел внести моё имя. Между тем я клянусь, что никогда туда не входил. Эта жестокая клевета лишила меня доверия моего квартала, которое беспорочное поведение снискало мне за сорок лет, что я там живу, потому что народ смешивает этот безымянный список с гражданским. На