Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

от имени своих секций заключённых, которыми ещё интересовались какие-нибудь сострадательные души. Иногда Майяр и его присные отдавали просителям их подзащитных, но при этом предупреждали, чтобы те хорошенько остерегались приходить просить ещё кого-нибудь.

Ещё отвратительнее было зрелище во дворе Сен-Жермен-де-Пре; там посреди груд трупов стояли столы, за которые поочерёдно садились убийцы — как те, что работали на улице Сент-Маргерит, у тюремной калитки, так и те, что «отправляли» священников в самом дворе. Вино и кровь лились потоками. Гражданский комитет Четырёх Наций, под властью террора, выдавал ордера, которые шли предъявлять соседним торговцам и по которым никто не осмеливался медлить с выдачей. Стаканы ежеминутно наполнялись и опорожнялись; с них капала кровь, которой дымились руки каннибалов, пивших из них[9]. Запах этой ужасной оргии был так тошнотворен, что в зале гражданского комитета его председатель Журдан лишился чувств в своём кресле[10]. Видя это, один из присутствующих, без сомнения один из доверенных наблюдательного комитета, восклицает: «Кровь врагов — предмет, всего более льстящий патриотам». В эту минуту один из палачей, с засученными рукавами, вооружённый окровавленной саблей, входит и говорит комитету: «Я пришёл просить у вас для наших храбрых братьев по оружию, которые режут аристократов, башмаки, что у тех на ногах. Наши храбрые братья ходят босиком, а завтра они уходят к границе!» Члены гражданского комитета переглядываются и отвечают: «Нет ничего справедливее»[11].

«Братья по оружию, уходящие к границе», были те самые знаменитые марсельцы, которые всегда должны были назавтра идти сражаться с иноземными полчищами и которые всегда оставались в Париже в качестве патентованных убийц, состоящих на жалованье у Коммуны. «Аристократами» были несчастные священнослужители, которых одного за другим выводили из их тюрьмы или приводили извне вследствие беспрестанных обысков во всех окрестных кварталах.

Они были неприсягнувшими священниками — этого было довольно. Их не удостаивали даже вести к суду Майяра; довольствовались вопросом, принесли ли они гражданскую присягу. «Мы её не приносили и не можем принести». Этот ответ, всегда один и тот же, был их смертным приговором. Эту смерть они принимали по примеру первых христиан, прощая своих палачей. То было возвращение к временам первоначальной Церкви; двор Сен-Жермен-де-Пре был цирком, где исповедники веры претерпевали мученичество. Свирепые звери, спущенные наблюдательным комитетом, бросались на них с ужасным воем, изрекая страшные проклятия. Каждое новое убийство приветствовалось криками: «Да здравствует нация!» — как будто Франция могла быть обязана своим спасением подобным всесожжениям!

Одного эпизода достаточно, чтобы судить о холодной жестокости убийц и неукротимом бесстрашии жертв. Бойня близилась к концу, двор был завален трупами, палачи падали от усталости. К ним приводят двух священников, связанных братской дружбой и держащихся обнявшись. «Смотри, — говорит одному из них главарь шайки палачей, — смотри на участь, уготованную тем, кто не хочет покориться нашим законам; принеси присягу, или ты сейчас отправишься к ним!» — «Дайте нам, — отвечает священник с покорностью, — время приготовиться к смерти; позвольте нам исповедать друг друга — вот единственная милость, о которой мы вас просим; мы так же покорны, как и вы, всем вашим гражданским законам; мы были бы очень дурными христианами, если бы не были добрыми гражданами. Но присяга, которую вы нам предлагаете, — не просто гражданская присяга, это отречение от существенных догматов нашей веры. Мы предпочитаем смерть преступлению, в котором сделались бы виновны, принеся её». — «Ну что ж! пусть исповедуются, — отвечают в один голос убийцы, — тем лучше: у нас нет других, кого можно было бы отправить на потеху соседям; пусть исповедуются, они дадут время любопытным квартала встать и прийти посмотреть, как мы чиним правосудие над этими плутами. А пока расчистим двор. Пусть сходят за мясниками: отправим всех этих аристократов на свалку».

Убийцы хотят вымыть двор, но вскоре приходится отказаться от этой работы. Земля слишком пропитана кровью; довольствуются тем, что покрывают её соломой. Приносят скамьи; приглашают проституток квартала сесть на них, и, чтобы зрелище было полным, ставят по плошке у головы каждого трупа. Окончив эти приготовления, идут за двумя священнослужителями, которые удалились в угол двора и сами заявляют, что готовы умереть; их приводят на заранее приготовленную соломенную подстилку и закалывают. Собравшиеся смеются, поют и рукоплещут[12].

III

Консьержери и Шатле были переполнены заключёнными. Кроме швейцарских офицеров, недавно переведённых из Аббатства, г-на де Монморена, губернатора Фонтенбло, оправданного трибуналом двумя днями ранее, и ещё нескольких человек, Консьержери вмещала лишь лиц, арестованных или осуждённых за общие преступления; но говорили о тюремных заговорах, об открытых мастерских фальшивых ассигнатов; нужно было, следовательно, чтобы при массовых избиениях обычные заключённые были смешаны с политическими. Чтобы заставить поверить в воображаемые заговоры и преступления, чтобы ввести в заблуждение общественное мнение, намеренно приносили в жертву несчастных, из которых одни, быть может, были невинны, поскольку не представали ни перед каким судом, а другие были судимы, но приговорены законным судом к наказаниям более мягким, чем смерть.

Убийство политических врагов не имеет оправдания, но в крайнем случае может быть понято. Есть вещь во сто крат более ужасная — убийство обычных преступников, приказанное и хладнокровно совершённое импровизированными судьями и палачами, подменяющими собой регулярное правосудие[13].

В Консьержери и Шатле резня началась довольно поздно; но она затянулась на всю ночь и продолжалась весь следующий день. Был ли в этих двух тюрьмах какой-либо суд-пародия? Это сомнительно, ибо современные рассказы не сохранили его следов. За исключением нескольких заключённых, ожидавших в Консьержери часа явки перед трибуналом 17 августа и особо указанных вниманию убийц, там были лишь заключённые, чья жизнь или смерть лишь весьма посредственно интересовала устроителей резни. Им было почти всё равно, заколоть этих или пощадить тех, лишь бы погибло достаточно народу, чтобы оправдать смутные слухи о заговорах, пущенные среди парижского населения.

Забота произвести отбор заключённых, согласно указаниям тюремных списков, была оставлена второстепенным наёмным убийцам; именно убийцы и мошенники, по своим симпатиям или ненавистям, решали участь сообщников или врагов. Понятно, какое беспристрастие должно было руководить этими приговорами, произносимыми именем народа-государя. Достойно замечания, что канцелярии и помещения, специально отведённые служащим этих двух тюрем, стали театром многочисленных расхищений. Многие из тех, кто в этот день хозяйничал в Консьержери и Шатле, прежде были их вынужденными постояльцами; они не всегда входили туда, чтобы отдавать приказания, — иногда чтобы им подчиняться. У них были личные счёты с тюремщиками, и они не преминули их свести[14].

Наёмные убийцы наблюдательного комитета заняли также Ла Форс вечером 2 сентября; но приготовления к резне,