Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

что посвятил этому эпизоду сентябрьских дней: «Монастырь Кармелитов и семинария Сен-Сюльпис во время Террора». Было бы весьма желательно, чтобы столь же добросовестные писатели, как он, согласились дать нам монографию каждой из тюрем, где происходили ужасные сцены, которые быстрота нашего рассказа позволила нам лишь набросать. Со своей стороны, мы искренне благодарим г-на Сореля за услугу, только что оказанную им истории обнародованием документов, которые нам ещё не раз придётся цитировать в продолжение этого труда.

[35] Эта тюрьма была особо назначена служить местом заключения для виновников и сообщников того, что демагоги называли «заговором 10 августа».

Большинство историков не провело достаточного различия между двумя совершенно разными местами, где происходила резня Аббатства. Священники, привезённые из мэрии, заключённые дополнительной тюрьмы и те, кого позднее приводили из города, были, по формальному свидетельству аббата Сикара, зарезаны во дворе, возле зала, где заседал гражданский комитет. К этим сценам убийства относятся и рассказ Сикара, и рассказ Журдана, председателя гражданского комитета Четырёх Наций. Швейцарцы, королевские гвардейцы и другие заключённые, правильно внесённые в тюремные списки, были перебиты на улице Сент-Маргерит, у подножия башенки, долго сохранявшейся на углу маленькой площади. К этой резне относятся рассказ Сен-Меара и рассказ г-жи де Фосс-Ландри. Меэ-сын рассказывает и о тех, и о других, но не всегда указывает место, где происходит описываемая им сцена. Пространство примерно в двести шагов и широкий квартал домов разделяли два только что описанных нами места. С помощью этого важнейшего различия все тёмные места рассказов очевидцев объясняются и подкрепляют друг друга.

[36] Меэ-сын, сам рассказывающий эту сцену и бывший неистовым революционером, говорит, что двенадцать судей Майяра были двенадцатью мошенниками. В конце этого тома читатель найдёт о Майяре и его шайке подробные сведения, которые докажут, чем были главарь и его присные.

[37] Мы нашли постановление, которое делегаты острова Сен-Луи принесли к барьеру Собрания при открытии заседания 2 сентября вечером. Оно подписано Руайе-Колларом; молодой публицист прекратил свои обязанности секретаря-письмоводителя законной Коммуны утром 10 августа; но секция острова Сен-Луи, к которой он принадлежал, имела мужество избрать его своим председателем, а он имел мужество принять эти опасные обязанности и поставить своё имя внизу следующего постановления:

«СЕКЦИЯ ОСТРОВА СЕН-ЛУИ.

Заседание постоянного общего собрания 2 сентября 1792 года, год IV свободы и I Равенства.

Из протокола явствует, что по предложению нескольких членов единогласно постановлено отправить депутацию в Национальное собрание:

1° дабы заверить его в полной покорности граждан этой секции его декретам;

2° узнать от него, отменён ли декрет о муниципальности;

3° узнать от наших законодателей, пользуется ли нынешнее министерство ещё доверием нации, ибо, согласно прокламации, сделанной сегодня в Париже муниципальностью, которая объявила, что нынешняя исполнительная власть предаёт французских граждан и что доказательство этой измены состоит в извещении, которое исполнительная власть должна была дать врагам, дабы перехватить подкрепление в 4 000 человек, посланное в Верден.

За верность выписки и т. д.

РУАЙЕ, председатель; ФРАНСУА, секретарь.

Париж, 2 сентября 1792 г.».

[38] Декрет Собрания не предписывал безусловно освобождения Сикара. Поэтому этот почтенный священнослужитель оставался узником в маленькой комнатке, смежной с залом гражданского комитета Четырёх Наций. Он пробыл там тридцать шесть часов, с середины ночи со 2-го на 3-е до 4 сентября. Он слышал, как во дворе церкви Аббатства резали несчастных священников, которых туда приводили. Лишь 4-го, по новому написанному им письму, гг. де Пасторе, Эро де Сешель и Ромм добились от комитета народного просвещения формального постановления об освобождении.

[39] «Журналь де Деба э Декре», с. 33 и 34, № 342.

[40] Согласно рассказу Луве, который заявляет, что слышал это от самого Дюссо, в ту минуту, когда переводчик Ювенала обращался с речью к убийцам, один из них сказал ему: «Сударь, вы, по-видимому, храбрый человек, но посторонитесь же! За вами двое, которых вы уже четверть часа мешаете нам убить, а после них мы успели бы отправить уже двадцать!»

Мы нашли одно конфиденциальное и неоконченное письмо Базира, бывшего одним из комиссаров Собрания; хотя оно в значительной части лишь образчик сентиментальной фразеологии, столь модной в ту эпоху, оно показалось нам довольно любопытным, чтобы воспроизвести его здесь:

«Мой дорогой друг, если что-нибудь может утешить меня в том, что я вас не вижу, так это мысль, что ваши прекрасные глаза не были осквернены теми отвратительными картинами, раздирающее зрелище которых мы имели все эти дни. Мирабо говорил: „Нет ничего ужаснее и возмутительнее в своих подробностях, чем революция, и ничего прекраснее в своих последствиях для возрождения империй“. Это, может быть, и так, но сколько нужно мужества, чтобы быть государственным человеком и сохранять холодную голову среди подобных потрясений и столь страшных кризисов! Вы знаете моё сердце — судите о состоянии моей души и об ужасе моего положения! Чувствительный человек должен закутать голову плащом и броситься сквозь трупы, чтобы запереться в храме закона и видеть лишь целое. Так и я всегда хочу вырваться с театра резни, а Собрание, желая успокоить неистовых и рассчитывая на участие, которое должны возбуждать моя молодость и некоторая популярность, снова посылает меня в их среду и не думает, что человечность, органом которой оно меня делает, становится моим собственным палачом.

Выслушайте рассказ о том, что я видел, и поверьте, что я ещё щажу вас, опуская многие подробности, чтобы не злоупотреблять вашей чувствительностью и потому что мне противно их изображать. Вчера вечером члены генерального совета Парижской коммуны объявляют Собранию, что народ устремился к тюрьмам и режет заключённых. Меня тотчас назначают комиссаром с пятью моими коллегами, чтобы нести ему слова мира. Мы отправляемся; некоторые друзья описывают мне настоящее положение вещей перед тюрьмой аббатства Сен-Жермен. Я ускорял шаги, я сетовал на медлительность нашего кортежа; мы приходим. Дверь тюрьмы выходит на длинную и узкую улицу, называемую улицей Сент-Маргерит; дома на ней очень высоки, ночь там наступает гораздо раньше, чем где бы то ни было. Там царил тогда глубокий мрак, которому противостоял лишь замогильный свет нескольких факелов и нескольких свечей, стоявших на окнах...»

[41] «Журналь де Деба э Декре», с. 36.

[42] «Мемуары г-жи Ролан», с. 67, 1-е изд.

Министерство внутренних дел помещалось тогда на улице Вивьен, в бывшем особняке генерального контроля. Этот особняк ныне составляет часть Императорской библиотеки.

[43] Доклад депутата Бенью при открытии заседания 3 сентября. «Журналь де Деба э Декре», с. 37, № 343.

[44] Протокол Коммуны. «Парламентская история», т. XVII, с. 368.

[45] Мы списываем с подлинника протокола Законодательного собрания.