Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

«По многочисленным жалобам, поступающим на большинство граждан-привратников тюрем, генеральный совет постановляет: что они будут отстранены от должности и что на их бумаги и вещи будут наложены печати, дабы дать тюремной комиссии возможность рассмотреть их поведение и доложить о нём генеральному совету, который вынесет окончательное решение»[29].

Законодательное собрание выказывает почти такое же равнодушие, как и генеральный совет Коммуны. С самого открытия заседания (десять часов утра) оно слушает чтение протокола, составленного теми комиссарами, которые провели ночь и приняли странные сообщения Тальена, Гиро и Трюшона. Ему читают письмо Петиона, переданное министром внутренних дел, в котором мэр Парижа заявляет, что узнал о событиях ночи лишь тогда, когда средства помочь уже не было. По этому письму, как и по докладу дежурной комиссии, не завязывается никаких прений, не принимается никакого решения; в течение четырёх часов национальное представительство принимает патриотические дары, выслушивает депутации и, по-видимому, не подозревает, что ему надлежит сделать хоть малейший шаг, издать хоть малейшую меру, чтобы остановить льющуюся кровь.

Однако оно не может не знать, что происходит, ибо к нему приводят одного из его членов, Жуно, содержавшегося по его приказу в Аббатстве за то, что после одной ссоры он ударил жирондиста Гранженёва. Жуно написал одному из своих друзей, предупреждая о нависшей над ним опасности, и коллеги особым декретом призвали его в свою среду[30]. Он приходит в сопровождении дюжины лиц, служивших ему эскортом. «С вашим декретом на груди, — говорит он, — я вышел из тюрьмы среди рукоплесканий народа; эти граждане сопровождали меня с величайшей готовностью, их рвение свидетельствует об уважении к вашим декретам».

Собрание не понимает косвенного призыва, обращённого к нему во имя человечности; если правда, что его ещё уважают, то теперь самое время вмешаться во имя справедливости и торжественно объявить, что все заключённые находятся под его защитой. Но может ли оно? Оно чувствует себя окутанным тяжёлой атмосферой террора, расслабляющей его решения, отнимающей у него всякую энергию. Уже не надеясь вновь овладеть властью, вырванной у него его недостойной соперницей, оно истощает последние силы в жалких партийных распрях.

В ту минуту, когда Жуно собирается занять своё место среди коллег, Марибон-Монто, ныне монтаньяр, а некогда маркиз, восклицает: «Допустить сидеть среди вас члена, преданного суду, значило бы нарушить обычный порядок; я требую, чтобы он оставался под мечом закона».

Лакруа, отдавшись благородному порыву, замечает, что Жуно не находится под действием декрета об обвинении. «Он преследуется, — говорит он, — одним из своих коллег за частную ссору, которую Собрание как таковую и рассматривало. Это настолько верно, что если бы г-н Гранженёв пожелал отказаться от преследования, г-н Жуно был бы освобождён и должен был бы снова занять место среди нас; я требую, чтобы Собрание, принимая во внимание, что он не мог бы без опасности для жизни оставаться в назначенном ему месте заключения, позволило ему остаться под честное слово в одном из комитетов Собрания».

Все взгляды обращаются к Гранженёву; надеются, что он встанет, протянет руку коллеге и пожертвует своей обидой общественному интересу; но он, менее двух месяцев назад так легко расточавший членам правой стороны «ламуретовский поцелуй», остаётся неподвижен на своей скамье, и Собранию приходится удовольствоваться принятием предложения Лакруа.

VII

Итак, несчастные заключённые брошены без помощи и пощады на ярость своих убийц. Как ни тяжело нам, вернёмся в Аббатство, где нас ждут другие сцены, ещё более плачевные, чем уже рассказанные.

Там, по выражению одного современника[31], судьи и палачи, суд и казнь, жизнь и смерть — всё до того сближено, что всё кажется слитым; пока одного заключённого судят, других казнят; крики тех, кого режут, заглушают голос того, кто оправдывается. Там заключённые могут с лихорадочной тревогой следить за сменами шума и тишины, которые периодически наступают, смотря по тому, допрашивают или убивают одного из их несчастных товарищей. Из окна башенки, стоящей на углу улицы Сент-Маргерит, некоторые могут видеть уличные сцены; они рассказывают о виденном товарищам, и все переглядываются, пожимают друг другу руки, молча обнимаются. Самые мужественные употребляют остающееся им время жизни на то, чтобы рассчитать, какое положение следует принять, чтобы меньше страдать, когда настанет роковая минута.

Значительная часть заключённых была собрана в обширной часовне. Вдруг на кафедре этой часовни появляются два старца: аббат Ланфан, бывший королевский проповедник, и аббат де Растиньяк, бывший член Учредительного собрания. Они объявляют товарищам, что все они скоро предстанут перед Богом, и приглашают их сосредоточиться, чтобы принять их благословение. Но дадим говорить очевидцу, спасшемуся почти чудом от сентябрьской резни; мы лишь ослабили бы его рассказ.

«Электрическое движение, которого нельзя определить, повергло нас всех на колени, и, сложив руки, мы приняли их благословение. Накануне явления перед Верховным Существом, преклонив колени перед двумя его служителями, мы представляли неописуемое зрелище. Осанка этих двух старцев, их положение над нами, смерть, парящая над нашими головами и окружающая нас со всех сторон, — всё придавало этой церемонии оттенок величественный и скорбный, она приближала нас к Божеству, она возвращала нам мужество; всякое рассуждение умолкло, и самый холодный и самый неверующий получил от неё столько же впечатления, сколько самый пылкий и самый чувствительный... Через полчаса оба эти священника были убиты, и мы слышали их крики»[32].

Может ли воображение поэтов и романистов изобрести сцену более трогательную и лучше показывающую всё, что есть великого и божественного в религии, всё, что есть утешительного в вере в иную жизнь?

В Аббатстве находились четыре несчастные женщины. Только одна была под действием приказа об аресте; это была принцесса де Тарент. Эта подруга королевы, более счастливая, чем г-жа де Ламбаль, смогла быть исторгнута из ярости убийц. Три другие добровольно вошли за несколько дней до того в это место скорби. Г-жа де Фосс-Ландри пришла разделить плен своего дяди, аббата де Растиньяка; девица Казотт и девица де Сомбрёй — плен своих отцов.

Через несколько часов после того, как её дядя был заклан, г-жа де Фосс-Ландри ещё не знала участи того, спасению которого посвятила себя. Её приводят к Майяру. «По какой причине вы здесь?» — говорит ей свирепый председатель. — «Я заключена не по декрету; я добровольно сделалась узницей, чтобы исполнить долг признательности и человечности». — «По отношению к кому?» — «Чтобы ухаживать за почтенным старцем, моим дядей и благодетелем, другом и опорой несчастных». — «Всё это не говорит его имени». — «Это аббат де Растиньяк». — «Вы совершили большую