Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

не принимая никаких мер. Это значило подтверждать и освящать тот смутный слух, который наблюдательный комитет распространял в массах через своих тайных агентов.

Ещё позднее Коммуна посылает четырёх комиссаров доложить Национальному собранию о том, что происходит в тюрьмах, и спросить у него, какие меры можно принять для защиты заключённых; как будто генеральному совету Коммуны нужно было обращаться к представителям нации, чтобы узнать от них, в чём состоит долг магистратов, которым поручено заботиться о безопасности граждан и особенно заключённых, вверенных их охране!

Во время этих бесполезных хождений генеральный совет сохраняет все прежде принятые полицейские предосторожности, возобновляет приказы, отданные в день знаменитых домашних обысков, снова велит закрыть заставы и уполномочивает секции препятствовать бегству по реке. Робеспьер, возвращаясь к своему вчерашнему тезису, мечет громы против Брауншвейга и его сообщников; в его диатрибах, в его клеветах, в том, что протокол называет его «гражданскими чувствами», его поддерживает самый деятельный агент резни, оратор, которого мы только что видели обращающимся с речью к убийцам, человек, чья одежда ещё пропитана запахом крови жертв, — Бийо-Варенн. Затем совет отправляет новых комиссаров в тюрьмы, дабы постараться успокоить умы и просветить граждан относительно их истинных интересов. Наконец, не заботясь более о том, что произойдёт в эту роковую ночь, он расходится, оставляя нескольким своим членам заботу поддерживать непрерывное заседание под председательством Меэ.

Законодательное собрание возобновляет заседание в шесть часов вечера. Депутация с острова Сен-Луи приходит сообщить ему о тревогах, вызванных поджигательской речью Робеспьера. «Со вчерашнего вечера только и говорят, что об измене министров; было бы полезно дать знать гражданам столицы, правда ли, как, по-видимому, объявляет одно постановление Коммуны, что исполнительный совет утратил доверие нации»[37].

На это требование Собрание отвечает единодушными отрицаниями. Но это опровержение слышит одна только депутация с острова Сен-Луи; исполнительную власть в ту самую минуту, когда ей только что вверили чрезвычайные полномочия и назначили смертную казнь всем, кто осмелился бы ей не повиноваться, тем не менее продолжают по всему Парижу изображать состоящей из гнусных изменников, стакнувшихся с иноземцем.

По устранении этого происшествия Собрание спокойно возвращается к повестке дня. Читая его протокол, можно подумать, что в Париже не происходит ничего необычайного. Лишь через два часа после возобновления заседания, через шесть часов после первых убийств в Аббатстве и у Кармелитов, известие о них приносят делегаты Коммуны, которые объявляют, что вокруг тюрем собираются толпы и народ хочет ломать их двери. Они просят Собрание обсудить этот предмет, замечая ему, что народ у дверей и ждёт его решения. По предложению Базира довольствуются отправкой комиссаров, чтобы говорить с народом и восстановить спокойствие!

Пока комиссары исполняют поручение, председатель получает письмо аббата Сикара. Наставник глухонемых сообщает о самоотверженности храброго Монно, спасшего ему жизнь. Национальное собрание, на миг взволнованное, приказывает напечатать письмо с почётным упоминанием в протоколе и объявляет, что гражданин Монно заслужил благодарность отечества. Удовлетворённое этим пустым декретом, который обеспечивает славу честному человеку, но должен был бы также научить представителей народа, какому примеру им самим надлежит следовать, оно продолжает свои прения, даже не заботясь о немедленном освобождении аббата Сикара[38].

Комиссары возвращаются после отсутствия, продолжавшегося около двух часов. Один из них, побывавший в Тампле, докладывает, что там не обнаружилось никакого необычайного движения. От имени других берёт слово старик Дюссо: «Депутаты, — рассказывает он, — на своём пути и в окрестностях Аббатства встречали знаки народного доверия; но, дойдя до порога тюрьмы, тщетно пытались добиться, чтобы их выслушали. Один из них, Одрен, подвергся даже большой опасности из-за бывшего на нём духовного платья. Комиссарам пришлось удалиться; они не могут успокоить Собрание относительно последствий этого прискорбного события»[39].

Дюссо, согласно «Монитёру», заканчивает свой рассказ этой горестно-знаменательной фразой: «Тьма не позволила нам видеть, что происходило». То есть представители народа не захотели видеть кровь, струившуюся у них под ногами, не захотели слышать крики жертв, которых резали в нескольких шагах от них[40].

Собрание склоняет голову и переходит к очередным делам. Оно слушает и принимает редакцию декретов, изданных за день, получает патриотические дары, выслушивает петиции, между прочим одну, в которой один гражданин предлагает воздать общественные почести знаменитым гражданам, заслужившим благодарность отечества, «каковы Дантон, Манюэль»[41]. Этот простодушный петиционер хорошо выбрал минуту!

Наконец в одиннадцать часов вечера Собрание, как только что сделала Коммуна, прерывает заседание; для поддержания непрерывности, не прекращавшейся с 10 августа, оно оставляет, как в обычные ночи, комиссию из нескольких представителей.

XI

Вечером в воскресенье 2 сентября все власти, в руках которых была исполнительная сила, — мэр, министры, командующий вооружённой силой, председатели секций, — собрались в мэрии по вызову, сделанному ещё два дня назад, чтобы договориться о мерах общественного спасения, какие надлежит принять для отражения врага, идущего на столицу.

Ах! первой мерой в интересах Парижа, Франции, свободы, революции не значило ли бежать в тюрьмы, остановить резню, спасти честь нации, утекавшую стремительными потоками из зияющих ран стольких уже зарезанных жертв? Но все помыслы присутствующих были сосредоточены на вопросе, кто возьмёт верх — Робеспьер или Бриссо; люди смотрели друг на друга с недоверием, расспрашивали друг друга с боязнью; и разошлись, ничего не решив.

Тем временем приказы, выданные наблюдательным комитетом против Ролана и Бриссо, приводились в исполнение. Особняк министра внутренних дел был занят шайкой вооружённых людей, как за несколько дней до того особняк военного министра по делу Жире-Дюпре. Ролан был в отсутствии. Его жене пришлось принимать странных посетителей, и она с большим трудом от них отделалась[42].

Бриссо получил почти такой же визит; его бумаги несколько часов тщательно осматривали; наконец комиссары удалились, оставив ему свидетельство, удостоверявшее, что они не нашли в них ровно ничего противного общественному интересу.

Впрочем, из этих двух посещений диктаторы из Ратуши извлекли весь ожидаемый успех. Ролан был уничтожен, Собрание оцепенело, и наблюдательному комитету больше нечего было опасаться какого бы то ни было сопротивления.

Между полуночью и часом депутаты, державшие непрерывное дежурство Собрания, узнав, что резня продолжается, отважились вступить в сношения с муниципальностью, чтобы официально узнать истинное положение вещей[43].

В ту минуту, когда письмо представителей народа дошло до комиссаров Коммуны, те занимались совсем не участью заключённых. Они отдавали приказы о розыске ружей, о наложении печатей, об обысках в домах подозрительных, принимали сообщения о предметах совершенно безразличных, как-то: театры, Биржа. В их протоколе едва находятся кое-какие следы того, что происходит снаружи; там лишь с промежутками читаются упоминания вроде следующих:

— «Гг. Трюшон и Дюваль-Детен назначаются комиссарами для