Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

француз Андре Теве, который более двух месяцев прожил в поселении тупинамба, там, где теперь стоит город Рио-де-Жанейро, писал: «Дикари в этих землях очень дорожат [своими попугаями]». Следом за этим он обозначал главные особенности приручения, отмечая, что «вскармливают их чаще всего женщины» и что «они очень ценят [этих птиц] и даже называют их на своем языке друзьями». Он подчеркивал важность общения: «Наши американцы обучают этих птиц говорить на своем языке и просить покормить их мукой, которую они готовят из корений», а еще «очень часто учат» их призывать вести войну против врагов и «ловить их, дабы потом съесть». Миссионер также сообщал, что тупинамба «держат этих птиц у себя дома», но, что особенно важно, попугаи свободно улетают и прилетают назад, поэтому туземцам не нужно, «подобно нам, держать их взаперти». К тому же туземцы не только дарят птицам свою любовь и заботу, но и получают от них красивые перья: «три-четыре раза в год они выщипывают у попугаев перья и делают из них головные уборы, украшают ими щиты, деревянные мечи, гобелены и прочие изысканные вещи»[576]. Жан де Лери тоже связывал изделия из перьев с ручными птицами, а на иллюстрации в его книге танцующие в украшениях из перьев тупинамба изображены в компании ручного попугая и обезьяны. Кроме того, он упоминает об одной женщине, которая настолько дорожила своим попугаем, что не продала бы его ни за какие деньги. Лери также пишет о том, какой гнев он навлек на себя, подстрелив любимую утку одного из туземцев, ошибочно приняв милого сердцу друга за дикую птицу[577].

Хотя птицы, в особенности разные виды попугаев, в первую очередь обращали на себя внимание чужестранцев, они были далеко не единственными прирученными животными. Пьетро Мартире пишет о ручном ламантине, который жил в провинции Байона на Эспаньоле в самом начале XVI века[578]. И коренные жители, и испанские завоеватели высоко ценили мясо ламантинов за его сочность. Овьедо пишет, что ламантин – «одна из лучших рыб в мире и очень напоминает мясо»: европейцы считали это млекопитающее рыбой, пусть даже его мясо напоминало по вкусу «телятину или говядину»[579]. Но, когда однажды в сети касика попался маленький ламантин, он решил, что не станет его есть, а будет кормить. Мартире сообщает, что касик назвал молодое животное Мату, то есть «знатный или благородный», и «несколько дней кормил его юккой, хлебом [cassava], просом и кореньями, которые употребляют в пищу туземцы». Затем ламантина перенесли в «озеро рядом с домом касика». После этого Мату 25 лет «жил на свободе в водах озера» и «вырос необычайно большим». Ламантин особо привязался к одному из служителей касика: когда этот человек звал Мату с суши, тот, «помня о сделанном ему добре, поднимал голову, подплывал к берегу и ел у него с рук». А еще ламантину нравилось «играть на суше со слугами касика и особенно с его маленьким сыном, который имел привычку подкармливать зверя»[580]. Однако же любовь Мату к людям не распространялась на европейских колонизаторов: «Как-то раз его обидел молодой сварливый христианин, кинув острый дротик в эту очаровательную ручную рыбу». Хотя толстая кожа ламантина защитила его от ранения, «рыба так никогда и не забыла о нападении и с того дня, услышав свое имя, первым делом оглядывалась вокруг, нет ли поблизости кого-нибудь одетого по-христиански». По словам Мартире, «любимец всего острова», ламантин «был забавнее обезьяны», поэтому и туземцы, и их завоеватели «каждый день приходили посмотреть на это животное».

И Мартире, и Овьедо упоминают о приручении еще одного обитателя вод – реморы (рыбы-прилипалы), или guaicano на языке таино[581]. Испанцы называли ее «перевернутой рыбой» (pescado reverso), поскольку им казалось, будто она плавает на спине. Овьедо пишет, что таких рыб отлавливали и «приучали» и что, несмотря на свою «безобразную внешность», они обладали величайшим (grandíssima) «умом и смелостью». Он сообщает, что «индейцы, желая оставить эту рыбу себе и вырастить ее», держали ее «в соленой воде и там же кормили, а собравшись на рыбалку, брали ее с собой и отвозили к морю в каноэ или в лодке». Они привязывали к реморе тонкую крепкую веревку и ждали, когда та заметит крупную рыбу, черепаху или даже ламантина. Подобно остальным iegue, в реморах видели существ, наделенных индивидуальностью, а это означало, что для приручения недостаточно всего лишь поймать, а потом вскормить ее – важно поддерживать контакт и физическую привязанность. Когда наступал момент отправить рыбу в погоню за добычей, «индеец брал такую pescado reverso в одну руку и начинал гладить второй, приговаривая «manicato», что на его языке равносильно напутствию быть отважной, доброй и усердной, а потом [произносил] другие слова поощрения, дабы рыба стремилась быть храброй и изловить самую лучшую и самую крупную добычу из той, что ей попадется, а когда наступал подходящий момент, [рыбак] кидал [ремору] туда, где много других рыб»[582]. Очутившись в воде, она быстро находила себе жертву и прилипала к ней. Рыбак дожидался, когда рыба «устанет», а потом вытягивал ремору из воды вместе с конвоируемым ею «пленником». Вскоре другие рыбаки тоже вытаскивали улов на берег, пронзая копьем ламантинов или переворачивая вверх ногами черепах, иные из которых были столь велики, что это приходилось делать вшестером. Отлепляя ремору от добытой ею рыбы, «индейцы произнос[или] нежные слова» и «благодарили ее за то, что она сделала и чего достигла»[583]. Размышляя о взаимодействии человека и рыбы, Мартире приравнивает такой метод рыбной ловли к приемам европейской охоты с собаками[584]. И у Мартире, и в более поздних хрониках четко указывается, что основой отношений с реморами для таино была взаимная привязанность.

Рептилии тоже могли стать iegue. Бретон сообщает, что у карибов ящерицы, которые взбирались посидеть на крыше дома, порой «становились ручными». Считалось, что эти ящерицы «принадлежат их богам», вновь и вновь повторяет исследователь и добавляет, что карибы боялись убивать таких рептилий, поскольку тогда они сами могли бы погибнуть по воле «богов»[585]. Такие обычаи сохранялись даже там, где европейская колонизация шла в полную силу: во время своего пребывания на Ямайке в XVII веке английский натуралист Ганс Слоан обнаружил «прирученную индейцем» змею, «которая следовала за ним по пятам, будто собака за хозяином»[586].

В последующие столетия миссионеры не раз упоминали о случаях приручения животных по всей Южной Америке. По их наблюдениям, в XVII веке во Французский Гвиане молодых попугаев часто «забирали домой, чтобы покормить»[587]. В первой половине XVIII века Хосе Гумилья, один из иезуитов и